— Ну а пока, — вставил Альфред, — уж если ты ради дамы пошел на такие подвиги, было бы нелишне уделить ей еще минутку внимания, а не бросать ее стоять неприкаянной рядом с палаткой…
Шеф вновь увидал перед собой угрюмые лица друзей и перевел взгляд на Годиву. У той было мокрое от слез лицо.
«Да сколько можно нянчиться с вами, увещевать… — едва не завопил он. — Нет у меня времени убеждать каждого, что я буду любить его по гроб жизни! Мы все с вами — колесики в большой машине. Боюсь только, что когда вы об этом узнаете, то расхотите вращаться…»
— Это моя вина, — сказал он. — Прости меня, Годива. Стоило нам наконец доехать, как я успокоился и стал думать совсем о другом… Дай-ка я познакомлю тебя со своими друзьями.
Увенчанные драконами носы ладей бороздили теперь мелкие, заросшие илом воды Уза. Строем в кильватере по сорок они вошли в западные пределы земли Пути, погубить которую с их помощью и вознамерился Ивар. Мачты и убранные паруса хорошо просматривались из всех точек этой покрытой вечнозеленой травой и ровной, как блюдце, местности. На некоторых кораблях гребцы, чтобы занять себя, горланили песни, чего не происходило на ладье самого Ивара — там люди не нуждались ни в песне, ни в помощи запевалы. Где бы ни находился теперь Ивар Рагнарссон, он всегда внушал окружающим чувство тревоги и неуверенности, в чем не могли не признаться себе даже бывалые участники его походов, которые вслух готовы были бесконечно хвастать, будто нет человека, перед которым они бы робели.
Рулевые, свободная смена гребцов и трепещущие рабы Ивара, приставленные к его машинам, что размещены были на шести первых судах, давно уже показывали друг другу на перекинутый через Уз мост, под которым вскоре предстояло пройти ладьям. Впрочем, и мостом-то этот бревенчатый настил назвать было нельзя: так, место, где дорога должна была пересечь речку. Засады здесь не будет, дело ясное. Но матерые пираты потому и доживают до преклонных лет, что научились не искать себе лишних приключений. Даже Ивар, который был равнодушен к любым опасностям, когда они касались его одного, вынужден был считаться с заведенными среди этих людей правилами. Когда до мостков оставалось около одного фарлонга, роскошный воин, застывший на носу судна в алом плаще и ярко-зеленых шароварах, обернулся и издал резкий возглас.
Гребцы тут же застыли на мгновение, развернув лопасти, приподняли из воды весла и снова опустили их в воду. Пройдя еще несколько ярдов, ладья остановилась. Остальные суда выстроились вслед за первым в плотную цепочку. Повернувшись сначала к левому берегу, затем к правому, Ивар дважды взмахнул рукой. Движение флота легко просматривалось сквозь раскинувшиеся близ города заливные луга, и отряды верховых, повинуясь приказу, рысью направили своих коней к мосткам. А команды тем временем четкими, заученными движениями снимали мачты с кораблей.
Ни пущенной из засады стрелы, ни топота ног. И только когда отряды спешились и зашли на мостки с обоих берегов реки, они поняли, что их появления очень ждали. На самой середине мостков, оставленная так, чтобы нельзя было на нее не наткнуться, лежала деревянная коробка.
Дольгфинн, который командовал верховым дозором, поглядывал на коробку без всякого удовольствия. Тревожные предчувствия навевало одно ее положение на самой середине колеи. Определенно, подброшена она сюда умышленно, и тот, кто это сделал, прекрасно знал о пути следования эскадры Ивара. Внутри подобных вещиц всегда находишь какое-нибудь зловещее послание или издевательский вызов. Скажем, чья-нибудь отрезанная голова. И уж можно не сомневаться, что коробочку эту надлежало передать в руки Ивару. Не успел он это подумать, как тут же, вглядевшись, обнаружил на ее поверхности грубо намалеванный рисунок: высокий человек в алом плаще, зеленых штанах и серебряном шлеме. За себя Дольгфинн мог не бояться — он был доверенным лицом самого Сигурда Рагнарссона, посланным Змеиным Глазом для того, чтобы присматривать за помешанным родственничком, а если существовал на этом свете человек, мнение которого хоть что-то значило для Ивара, то это был его старший брат Сигурд. И все же Дольгфинн без всякого удовольствия представлял себе сцену передачи этого послания. Кому-то Ивар точно пустит кровь. Дольгфинну вспомнилось, как много месяцев тому назад он присутствовал при безумном поступке Виги-Бранда: этот человек принес Рагнарссонам весть о смерти отца и при этом дерзнул еще потешаться над ними! О таких делах скальды слагают поэмы. Да только у самих Рагнарссонов все потом пошло наперекосяк. Уж не предвидел ли такой исход Бранд — хотя ему, Дольгфинну, он всегда казался человеком простодушным — с самого начала, уж не затеял ли все это с недоброй целью?.. И каков же вывод?