Немного жаль, что Павел использовал «Стэдикам», не дающий полноценного эффекта ручной съемки, который был бы здесь идеален. Но уже поздно что-то менять. Если Бэттс будет настаивать на втором дубле, Гэннон заменит «Стэдикам» наплечной камерой Крейга. Но она надеялась, что эту сцену снимут с первого раза. Ее подбодряло то, что Бэттс и Мюллер уже по щиколотку измазались грязью и вряд ли захотят повторить все сначала. Мюллер просто должен сделать эти снимки призрачных возмущений, или как их там, и можно будет выбираться отсюда ко всем чертям. Боже, как мечтала Гэннон о глотке свежего воздуха! Она как будто оказалась под грязным мокрым одеялом. Запах горелой резины накладывался на вонь раздевалки… или даже чего-то похуже.
Она вытряхнула из головы эти мысли и сосредоточилась на ременном мониторе. Что это там еще за крохотные светящиеся пятнышки, черт бы их побрал?
– Второй, если получится, дай увеличенный план одного из этих пятен, когда подойдешь ближе, – сказала она в гарнитуру.
– No problemo, – послышался ответ.
Мюллер медленно продвигался по тоннелю, громко чавкая ботинками по грязи при каждом шаге. Потом остановился, поднял камеру, сделал два кадра один за другим и пошел дальше, высоко поднимая ноги. Когда он добрался до плавного поворота тоннеля, на мониторе появилась россыпь светящихся пятен.
– Павел, задержись на этом месте, пожалуйста, – попросила Гэннон.
Камера наехала на скопление огоньков.
– Что это за гадость? – сказала Гэннон скорее самой себе, чем кому-то еще.
Они напоминали капли слизи или, может быть, грибковые наросты грязно-зеленого цвета, в глубине переходящего в голубой.
Павлу удалось снять крупным планом слизь, или что это была за мерзость, и тут Мюллер удивленно охнул. Павел развернул «Стэдикам», и Гэннон увидела на мониторе, как Мюллер поднимает свою камеру, собираясь сфотографировать что-то в густом мраке. Она заметила неясные очертания прямо перед ним. В первое мгновение Гэннон испугалась, но затем сообразила, что это, должно быть, какая-то страшилка Бэттса, подготовленная заранее. Два огромных прищуренных глаза сияли в темноте кроваво-красным. Что за хрень такая? Можно не удивляться, что Бэттс так рвался в тоннель, чтобы встретиться с этим манекеном или чучелом. Но это уже слишком. Мог бы ее и предупредить. Босс он там или нет, но Гэннон получит его яйца на завтрак.
Глаза моргнули: внутренние веки были горизонтальными, внешние – вертикальными. Темно-красные круги пропали и снова появились. А потом начали приближаться с шумом, похожим на шорох опавших листьев.
– Что за на фиг? – сказал Павел.
Он попятился – «Стэдикам» покачнулся на креплении и вернулся в прежнее положение.
Даже у входа в тоннель Гэннон ощутила ударивший в лицо порыв теплого вонючего ветра. Послышалось свистящее шипение, словно из разорванных кузнечных мехов вырвался воздух. В свете камеры появился силуэт.
Гэннон припала к монитору. Это никак не могла быть механическая поделка, собранная Бэттсом. Оно было настоящим.
Павел продолжал пятиться, медленно, шаг за шагом.
– Господи! – пробормотала Гэннон. – О господи…
Она видела на мониторе, что Мюллер все еще стоит в нескольких шагах впереди, замерев на месте. Но это продолжалось лишь мгновение. Уронив камеру, Мюллер развернулся с выражением неподдельного ужаса на лице и едва не выскочившими из орбит глазами. Он открыл рот, и зловонный воздух разорвал дикий, булькающий, плаксивый крик. Мюллер пустился бежать, но поскользнулся в грязи и упал, исчезнув с монитора. Его спину закрыл огромный темный силуэт. Стоявший в десяти футах от Мюллера Бэттс попытался спастись, но потерял равновесие и тоже упал в грязь, хрюкнув, как перепуганная свинья. Павел уже бежал прочь, и «Стэдикам» раскачивался на ремне из стороны в сторону.
Тяжело дыша от страха, Гэннон отшатнулась и теперь лихорадочно пыталась отстегнуть ремень монитора, чтобы избавиться от лишнего груза. Роняя аппаратуру, все ринулись к выходу. Но тут, подняв мощную волну сырого маслянистого воздуха, из устья тоннеля с грохотом выбрался огромный силуэт с развевающимися, словно плащ, демоническими крыльями и бросился к ним под крики ужаса и боли.