Был чудесный вечер, угасающий солнечный свет бросал длинные тени на немые надгробия. Но Уэллстоун пребывал не в том настроении, чтобы наслаждаться покоем. Это был его последний шанс. Он собирался охотиться за этими негодяями, пока не добудет данные, разоблачающие мошенников.
Кладбище было обширным, и он прошел почти полмили, прежде чем снова увидел фургоны. Они стояли там, где и ожидал Уэллстоун, – у дальнего конца аллеи в старой части кладбища. Он осторожно приблизился. Ни туристов, ни прочих посетителей он не заметил. Кладбище казалось пустынным. Обычно его закрывали с заходом солнца, но Бэттс, вероятно, добился разрешения на ночные съемки.
Подойдя еще ближе, Уэллстоун понял, что ни в фургонах, ни вокруг них никого нет. Ограждающие ленты уже сняли с места преступления, и в этом уголке кладбища снова царили безлюдье и запустение. Но где же Бэттс и его группа? Уэллстоун заметил ангела с поднятой рукой на надгробии, возле которого все и случилось, но и там тоже никого не было видно.
Он остановился и прислушался. И на этот раз различил в сгустившейся тишине доносящиеся из зарослей позади ангела слабые голоса. Прячась среди надгробий и выглядывая из-за них, он подкрался ближе и понял, что съемочная группа углубилась в заброшенную часть кладбища. Наконец Уэллстоун добрался до места, откуда четко видел всю группу. Они деловито устанавливали прожекторы и генератор возле древнего, увитого лианами мавзолея с приоткрытой дверью. Генератор уже работал. А вот и шарлатан Мюллер: кофр открыт, черный бархат расстелен на земле, а на нем разложены фальшивые инструменты.
Уэллстоун с камерой в руках устроился за большим надгробием и с нетерпением ждал. Мошенники считали, что они одни на всем кладбище и поэтому могли почувствовать себя свободнее, не скрывая свои махинации. Фотоаппарат «Кэнон Р5» с телеобъективом 200 миллиметров f/2 был способен заснять практически все даже при слабом освещении. И всегда оставался шанс на то, что они изменят план и хотя бы на недолгое время оставят камеру Мюллера без охраны. Если так и выйдет, на этот раз Уэллстоун просто схватит проклятый прибор и убежит… а уже потом придумает какое-нибудь оправдание.
Золотые лучи солнца погасли в кронах деревьев, и на кладбище опустились сумерки. Съемки начались. Очевидно, снимали только общий план кладбища. Мюллер все еще возился со своим оборудованием. Бэттс вместе с громилой толкали дверь мавзолея, чтобы раскрыть пошире. Потом постучали молотком по петлям, попытались сдвинуть дверь ломом – какое гнусное нарушение покоя усопших! Произнесенные вполголоса проклятия эхом отражались от могильных камней. Дверь никак не поддавалась.
Не добившись успеха, они вдвоем направились дальше в заросли, а другие члены группы остались снимать общий план. Уэллстоун поднялся на ноги и с камерой в руке пошел за парочкой, держась на благоразумном расстоянии. Он сделал петлю вокруг и подобрался еще ближе, потому что прятаться в густом кустарнике было намного легче. Надгробия здесь выглядели еще более древними и неухоженными, многие были опрокинуты и расколоты. Сквозь листву Уэллстоун увидел несуразно огромный полуразрушенный мавзолей. Он был построен в готическом стиле, окружен кованой чугунной оградой с острыми пиками наверху, ворота были открыты. Бронзовая дверь, некогда закрывавшая вход в сооружение, лежала на земле, а на ее месте зиял темнотой прямоугольный проем. Мавзолей казался запущенным даже по меркам этой обветшалой части кладбища. Гранитные стены потрескались, покрылись потеками и пятнами лишайника. Фасад зарос плющом. По обе стороны мавзолея, высоко от земли, были окна, которые вместо стекол были закрыты бронзовыми решетками. Когда-то площадку перед входом украшали мраморные вазы, но они разбились, и осколки их валялись на земле.
Бэттс и громила поднырнули под завесу лиан, зашли в мавзолей, и внутри замерцали их фонарики. Через несколько минут они вышли с довольным видом и двинулись туда, где работала съемочная группа.