— Ты изучал удары мечом как технику. Теперь почувствуй их как мысль. Не «я делаю удар», а «я есть удар». Не «я направляю Ци», а «Ци есть я». Покажи мне этот удар снова. Но на этот раз не двигаясь.
Я закрыл глаза, отбросив память о боли и унижении. Я представил не движение, а намерение. Острую как бритва, линию, рассекающую горизонт. Воля. Решимость. Остриё.
Иероглифический клинок в руках Юнь Ли ослепительно вспыхнул.
— Да. Вот он. Зародыш истинного понимания. Теперь второй принцип: Меч познаётся в покое, а не в движении.
Световой клинок исчез. В пустоте остались только мы двое.
— Твоё тело сейчас разбито. И это лучший учитель. Боль — это шум. Усталость — это помеха. Отсеки их. Найди в себе тишину, в которой живёт твой Меч. Он всегда с тобой. Даже когда ты не держишь его в руках.
Я погрузился в себя глубже, чем когда-либо. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь гнев. И там, в самой глубине, рядом с пульсирующим «Зародышем Меча», я нашёл её. Крошечную, холодную точку абсолютного спокойствия. Тишину, в которой не было ни боли, ни страха, только готовность.
— Я чувствую. — Прошептал я.
— Это и есть основа, — голос Юнь Ли прозвучал одобрительно. — Пока твоё тело будет заживать, мы будем строить на этом фундаменте. Мы не будем тренировать мышцы. Мы будем оттачивать твоё понимание меча. Закалять твою волю. Превращать твой дух в лезвие, против которого бессильна любая броня.
Глава 15
Я не двигался. Не открывал глаз. Не чувствовал голода или жажды. Плотный кокон Ци, сплетённый Юнь Ли, поддерживал в моём теле минимальные процессы, погружая его в состояние, близкое к анабиозу. Но внутри бушевала настоящая буря.
Пространство сознания, куда привела меня Юнь Ли, не было пустым. Оно было наполнено белым шумом: отголосками боли, унижения, гнева, страха. Воспоминания об ударах дубинок, презрительная ухмылка Цзинь Тао, собственное бессилие — всё это вспыхивало в темноте, пытаясь меня сломать.
— Первый барьер — Шум Прошлого, — голос Юнь Ли звучал прямо в сознании, холодный и чёткий, как удар клинка по воде. — Это не ты. Это пыль на лезвии. Смети её.
Я дышал. Вернее, моё сознание имитировало дыхание. С каждым «вдохом» я собирал разрозненные клочки воспоминаний, а с «выдохом» отпускал их, позволяя им раствориться в небытии. Это было мучительно. Боль возвращалась снова и снова, но я не сопротивлялся, осознавая себя сторонним наблюдателем, смотрящим на бурную реку, не пытаясь остановить её течение.
Прошёл день. Шум стих, сменившись гнетущей тишиной. Тишиной опустошения.
«Второй барьер — Пустота Настоящего. Страх — ничто. Многие ломаются здесь, цепляясь за любой шум, лишь бы не оставаться наедине с собой».
В этой тишине не было ничего: ни боли, ни гнева, ни даже мыслей. Только я. И осознание того, насколько я мал и хрупок в этой вселенной. Паника, холодная и липкая, попыталась сжать моё сердце. Инстинкт кричал: «Беги! Вернись к боли, к гневу, к чему угодно, только не оставайся здесь!»
Но где-то глубоко внутри, рядом с «Зародышем Меча», та самая найденная точка спокойствия пульсировала ровным, холодным светом. Я устремился к ней не как беглец, а как клинок, находящий ножны.
Я вошёл в точку спокойствия. И мир перевернулся.
Тишина не была пустотой. Она была наполнена всем. Я не видел и не слышал в привычном понимании. Я чувствовал. Чувствовал пульсацию энергии Ци в стенах грота, мерное течение реки снаружи, как гигантскую серебристую артерию. Я ощущал, как крошечные искорки жизни: мхи, лишайники, насекомые горят маленькими факелами в темноте.
И тогда Юнь Ли показала мне моё собственное тело.
Не как плоть, а как карту. Сеть из двенадцати главных меридиан и сотен ответвлений сияла в моём внутреннем взоре, как созвездия в космосе. В некоторых местах свет был ярким и ровным — это были целые каналы. В других — тусклым и прерывистым, там, где оставались повреждения. Я видел два ребра, сросшихся под действием её энергии, видел рассасывающиеся гематомы во внутренних тканях.
«Третий барьер — Видение Истины. Видеть — значит понимать. Понимать — значит контролировать.»
Я дышал, и с каждым циклом «Дыхания Острой Стали» я направлял поток Ци не просто по каналам, а точно в те самые повреждённые участки. Я не лечил тело. Я точил его, как точат клинок, убирая малейшие неровности, шлифуя каждую пядь.
На это ушёл ещё день.
К концу третьего дня я был другим. Боль ушла полностью, сменившись ощущением невероятной лёгкости и цельности. Я наконец-то открыл глаза.