— Ага, — крякнул Ханос, пытаясь устроиться поудобнее на походной сумке. — И пока письмо рассмотрят, пока приедут за тобой, пока довезут... Времени уйма. Хрен знает, как далеко мы тут вляпаемся. Чем дальше в дерьмо, тем дольше тебе ехать. — Он зябко поежился, подтягивая потрепанный плащ. — Эх, одеяльце бы... Холодно, сука. — Он повернулся лицом к костру, закрыв единственный глаз. — До города еще три дня пути. Там встретимся с остальными силами.
— Кстати... — Атос допил последние капли бульона, чувствуя, как холод земли пробирается сквозь тонкую подкладку его одежды. — Откуда старейшина в такой глуши знает о вас? Он же назвал вас по имени.
— Он известен тем, — ответил вместо Ханоса Кейд, бросая острый взгляд на храпящего капитана, — что за пятнадцать лет службы ни разу не разграбил ни одной деревни. Хотя это... — он усмехнулся, — иногда имело последствия. Для него и его людей.
— Ну, я что, мразь, что ли, чтоб из-за мешка моркови да куска черствого хлеба деревню вырезать? — пробормотал сквозь сон Ханос, его слова слились в неразборчивое бормотание, а затем сменились ровным храпом.
Атос последовал его примеру, устроившись на холодной земле, но его взгляд задержался на Кейде. Тот сидел неподвижно, устремив тускло-голубые глаза в звездное небо, будто читая в нем невидимые руны.
— А ты спать не ложишься? — зевнул Атос, чувствуя, как тяжелеют веки. — Ехать рано утром...
— Пока посижу, — тихо ответил Кейд, не отрывая взгляда от неба. Его пальцы в белых перчатках нервно перебирали край рукава. — Ханос не спал трое суток. Пусть выспится. Кто-то же должен следить, чтобы этот костер не потух, а соню не съели волки из того самого леса.
Спустя трое суток изнурительного перехода отряд достиг города Алоя. Картина, открывшаяся перед ними, дышала безысходностью. Имперские войска расположились в полукольце у подножия высоких каменных стен, увенчанных зубчатыми парапетами. Лагерь напоминал поле после чумы: солдаты с потухшими глазами брели меж дымящихся костров, их лица были покрыты слоем засохшей грязи, копоти и гноящихся ожогов. Одежда висела лохмотьями, а в каждом движении читалась животная усталость. Даже дозорные на стенах самого Алоя выглядели не лучше – их силуэты, едва различимые за бойницами, казались неподвижными, как изваяния скорби.
Город стоял посреди огромного водного пространства – затопленной низины или старого русла реки. Мутная вода, покрытая маслянистой пленкой, отражала свинцовое небо. По ней бесцельно дрейфовали брошенные лодки с проломленными бортами, обломки балок и щепки, напоминающие плавающие гробы. Единственной связью с сушей был узкий деревянный мост, перекинутый через эту гнилую гладь прямо к воротам Алоя. Он выглядел ненадежно: доски почернели от сырости, сваи подгнили, а кое-где зияли зловещие провалы. Казалось, он рухнет под первым же серьезным шагом, как сгнившая кость.
В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем воды о берег, редкими хриплыми окриками и глухим стуком дров, подбрасываемых в костры. Солдаты передвигались вяло, словно сомнамбулы. Даже дым от костров стелился лениво и тяжело, смешиваясь с запахом сырости, гари и немытого тела. Казалось, сама жизнь здесь замедлила ход, застыв в ожидании неизбежной развязки.
Тяжелый воздух лагеря, пропитанный запахом гнили, дыма и отчаяния, сгустился, когда Ханос подошел к группе офицеров. Один из капитанов, в черно-красных латах, покрытых коркой грязи и запекшейся крови, стоял, опершись на помятый щит. Его лицо было землистым, глаза – пустыми, как высохшие колодцы.
— Ну и чего такие угасшие? — хрипло спросил Ханос, останавливаясь перед ним. Плащ Ханоса, потрепанный и неимперский, резко контрастировал с парадными, но изувеченными доспехами капитана.
Тот медленно повернул голову, словно каждое движение давалось с невероятным трудом.
— О, Ханос... — Голос капитана был глухим, лишенным тона. Он махнул рукой в сторону неприступных стен Алоя. — Все пробиться не можем. Люди дохнут пачками, словно мухи. Противник... неудобный попался. — Он с трудом поднял руку, дрожащим пальцем указую на одинокую фигуру у самых ворот города.
На краю болотистой низины, на одном колене, застыл рыцарь. Его мощная фигура в темных, испачканных кровью, грязью и копотью латах, напоминала скорее древнее изваяние, чем живого человека. Руки были сложены в жесте глубокой, скорбной молитвы. Он молился – и это было видно даже на расстоянии – не только за павших защитников города, но и за убитых им имперских солдат. Это был не просто воин; аура святости, пусть и потускневшей в этом аду, витала вокруг него. Паладин Света. Его спина была покрыта толстым, истрепанным в боях плащом. На нем, едва различимая, была выцветшая эмблема: женщина в позе Правосудия, возносящая меч к небесам – символ богини-проводницы. Рядом, глубоко вонзившись в топкую землю, стоял его двуручный меч – массивный клинок, испещренный мерцающими золотыми рунами, которые слабо светились, как далекие звезды, даже в сером свете дня.