Но после этого черви поняли, что он представляет угрозу. Убогий не мог до них дотянуться. Мерзкие твари, завидев замах, тут же ныряли в песок. Когда же он попытался схватить одну, другая ударила его кончиком хвоста с такой силой, что Убогий сплюнул на землю кровь.
А сейчас перед ним, наполовину высунувшись из песка, были уже три твари, пытавшиеся взять его в кольцо.
Почему они до сих пор не сожрали его, было загадкой. Даже обладай он навыками боя, вряд ли голых рук хватило бы. В них теплились зачатки разума, и сейчас их число лишь балансировало на грани страха перед Убогим. А тот скалился, рычал, кричал и почти встал на четвереньки.
Единственными, с кого он мог брать пример, были караванные псы. Лишь за ними он наблюдал достаточно долго, чтобы чему-то научиться. И это сработало.
Древняя мудрость предков, передававшаяся псам по крови, была теперь позаимствована Убогим в борьбе не на жизнь, а на смерть. Всё человеческое отошло на край его сознания. Теперь он испытывал иной, нечеловеческий страх.
Из песка выполз четвёртый червь. В голове Убогого будто щёлкнуло: теперь их достаточно. Запугать не получится.
И он, словно волчонок, с рыком бросился в неравную схватку. Навстречу ему двинулся самый крупный из червей.
— Сдохни!
Убогий вцепился руками в холодное тело. Челюсти твари клацнули в сантиметре от его лица, но не зацепили даже одежды. Убогий вгрызся зубами в червя. Брызнула синеватая кровь. Тварь завизжала и попыталась ускользнуть, но он держал мёртвой хваткой. Челюсти скрипели от напряжения, но он наносил укус за укусом, пока червь не перестал метаться.
Игра не была окончена. Весь в крови, Убогий выплюнул кусок плоти и обернулся к оставшимся тварям.
— Ещё! — из его голоса ушла прежняя сухость, он напился крови. Это был чистый рёв. — ЕЩЕ!
Черви не заставили себя ждать. На этот раз атаковали все трое. Челюсти клацали, рассекая воздух, но Убогий оказался хитрее: прыгнул на одного, впился в него зубами и руками и швырнул тело в других. Казалось, угроза миновала, твари отступили, но гул опасности в ушах не стихал.
Откуда? Откуда она?
Рассвет!
Убогий рванулся к повозке, но было поздно. Он увидел, как из земли, словно на невидимой нити, выскочила ещё одна, более крупная тварь и обрушилась на крышу. Колёса разлетелись в щепки, лошадь в диком ужасе порвала упряжь и умчалась в пустыню.
Рассвет очнулся, не понимая, что происходит. Перед ним была лишь хищно оскаленная пасть. Вновь вспыхнул синий свет, он махнул рукой, и тварь отшатнулась от удара сияющей ладони.
Но этого было недостаточно!
Убогий с рыком встал на четвереньки, двумя прыжками достиг повозки и набросился на червя.
— Третий Брат, стой!
Убогий вцепился в него, но, попытавшись укусить, почувствовал, как у него во рту с хрустом ломаются два зуба. Он спрыгнул с червя к Рассвету, а тварь издала пронзительный, омерзительный визг.
— Это их матка! Если мы не убьём её, придёт самец!
Рассвет попытался встать, но потерянная конечность мешала. Он лишь сумел отползти к стенке. Убогий схватил его за шкирку и выдернул из повозки как раз в тот момент, когда тварь обрушилась на то место, где они только что были.
В лунном свете сверкнул металл. Сабля, которую он забрал у караванщика. Если не получается пробить шкуру зубами, может, получится сталью?
Он бросился к месту, где лежало оружие. Рассвет тем временем послал ещё два сияющих удара в сторону червя. Из его носа текла кровь, но выражение лица было твёрдым.
Умереть можно по-разному: от болезни, от стихии, по глупости. Но умирать в пасти твари Рассвет не собирался.
Мысли Убогого были иными. Умирать здесь, да и вообще где бы то ни было, он тоже не собирался. Ведь мир оказался куда больше, чем телега с камнями. Он нащупал рукоять сабли — и волна уверенности поднялась в нём до небес.
— Эй, ты!
Убогий швырнул в червя обломок повозки. Это не причинило вреда, но отвлекло тварь от Рассвета, пытавшегося уползти.
— Тварь! Твоё время пришло! — Убогий бросился вперёд. Рука сама легла на рукоять.
Сабля лежала в ладони на удивление привычно, будто он всегда держал нечто подобное. Он видел отколотый край клинка, но ощущал его целым. Это чувство было похоже на то, что он испытывал при виде синего сияния Рассвета. Чувство чего-то давно знакомого.