Выбрать главу

И Всеотец, уже почти достигший границы реальности, почувствовал, как эти слова, этот завет, вонзается в ткань мироздания, как семена в почву.

Глава 1

Караван растянулся по пустыне — бесконечная вереница людей, лошадей, повозок. Кто-то шёл пешком, кто-то ехал, а иные томились в клетках. Почти на всех были ошейники, кроме тех, кто восседал в повозках, облачённый в цветной атлас.

Убогий тащился в самом хвосте колонны. Железные кандалы уже не натирали ему руки — он не знал иной жизни. Да и откуда было знать?

— Шевелись быстрее, мясо! — возле самого уха Убогого просвистела плеть, и её конец хлёстко ударил его соседа. Следующий удар будет по нему, Убогий это знал. Сосед рухнул на песок. — Вставай, мясо, если не хочешь умереть!

Тот не встанет — это Убогий тоже знал. Бурые лошади прошлись по бездыханному телу, не встретив ни звука. Умер тихо.

Спину Убогого пронзил холодный предвестник удара.

— Убогий! — Крик надсмотрщика слился со щелчком кнута. — Сбегай, забери мясо.

Убогий отпустил гружёную камнями телегу и поплёлся к трупу. Кандалы почти не сковывали движений, если никогда их не снимать.

Обожжённая солнцем рука вцепилась в шкирку мертвеца, и Убогий потащил его к своей телеге.

— Двигайся быстрее, Убогий, а то отправишься следом! — Убогий лишь усмехнулся про себя. Смерть, жизнь… Какая разница?

Одним движением он перебросил тело на телегу. Теперь ему предстояло тащить и камни, и труп. Колёса на мгновение увязли в песке, и эта секунда промедления была вознаграждена ударом кнута. Будто от этого телега поедет быстрее.

Караван двигался до самого вечера. С закатом всё закончилось. Колонна замерла, чтобы пережить ночь в пустыне.

Из обрывков разговоров Убогий узнал, что это место зовётся Пустыней Мудрости. По легенде, сюда когда-то упал осколок силы самого Святого. Его до сих пор ищут. Но кто такой этот Святой, Убогий так и не понял.

Ночью стало холодно. Убогий попытался прижаться к костру, но несколько щелчков плетью быстро его отучили. Согреться можно было, прикоснувшись к лошади, но та могла и лягнуть. Хотя Убогий ни разу не получал копытом, он видел, как скакун отправил на тот свет троих таких же «счастливчиков».

Убогий залёг под телегу и оставил на её днище крошечную засечку ногтем. Ещё одна ночь. Засечек было уже под сотню. Много это или мало? Он не знал.

С рассветом караван тронулся в путь. «Мяса» на телеге уже не было — видимо, нашли ему применение. Убогий взялся за оглобли, и под звук горна колонна двинулась дальше.

Утро и ночь выдались на удивление тихими. Звуки битвы, если и доносились, не тревожили смятое существо, мирно спавшее под телегой. На пайку ему дали кусок хлеба почти без плесени, и с каждой секундой его настроение улучшалось.

Умей он свистеть — обязательно насвистывал бы что-нибудь. Но Убогий просто предавался самому яркому своему воспоминанию. Будто бы он тогда только родился.

Белые-белые звёзды казались такими тёплыми и близкими. Когда он впервые открыл глаза, его не били плетью, а напоили молоком и дали жареного на костре мяса.

Ему показывали свитки, о чём-то спрашивали, просили что-то повторить. Но каждый раз, когда он пытался это сделать, оглушительный голос обрывал его.

Тот текст он не мог произнести вслух, даже вспомнить до конца, но начало помнил:

«Рождение рек порождает тысячу гор. Тысяча гор рождает безмолвие ветра…»

Едва Убогий начал мысленно повторять эти слова, как у него из носа хлынула кровь. Он шмыгнул, и она забралась обратно.

— Убогий, привал. Принимай новое мясо.

С начала колонны вели человека. Он истошно кричал, слёзы ручьями текли по его лицу, но те, в чьих руках была его жизнь, не обращали на это внимания. Он был без сил.

Человека швырнули лицом в песок, и надсмотрщик надел на него кандалы.

— Тащи, мясо! — Плеть звонко щёлкнула, и новичок бросился к телеге Убогого, встал рядом. — Чего встали? Поехали!

Возница подхлестнул лошадь, а Убогий привычно толкнул телегу. Интересно, сколько проживёт это «мясо»?

Солнце вступило в свои владения. Бледная кожа Убогого вновь покрылась красными пятнами. Солнце ненавидел больше всего. То, что за день вздувалось пузырями и ужасно чесалось, за ночь заживало. И так — снова и снова.