С отцом отношения у нас не сложились. Мама рассказывала, что я долго рыдала и пряталась за сундук в своей комнате, стоило только увидеть хмурого вояку со шрамом через все лицо. Потом как-то привыкла. Перестала плакать, но не бояться. Пожалуй, отец всегда вызывал во мне какой-то безотчетный страх. Он жил где-то в глубине моего сердца и не позволял любить хмурого немногословного мужчину. Что удивительно, отец был одновременно строгим и мягким родителем. Он не бил меня, не наказывал за шалости, всегда учил, если что-то не получалось. И даже хвалил. Бывало это редко. Получить похвалу от отца было неловко. Он просто говорил «молодец» ли «хорошо», а я кивала в ответ. Вроде как соглашалась. Но все же мужчина относился ко мне с прохладой. Стоило только увидеть, как он разговаривал с моей матерью, как обнимал ее и целовал легонько, то в макушку белокурой головы, по в румяную щеку, и было сразу понятно – отец меня не любил. Возможно и любил, но за всю жизнь он не позволил себе ни обнять меня, ни поднять на руки, ничего другого.
Когда мне было шесть, гонимая обидой и непониманием, я часто рыдала на коленях у матери, пока отец был в поле или работал во дворе. Пожалуй, жгучую обиду за отца за его нелюбовь ко мне я всегда лелеяла с своем сердце, рябом со страхом к нему же.
- Что я сделала, мама? Почему?
Нескончаемые вопросы сыпались один за другим и оставались без ответов,. А мать лишь гладила меня по пшеничным волосам, чуть темнее, чем ее собственные, и вздыхала. Уже позже, от соседских мальчишек и девчонок, с которыми мы всегда обсуждали все на свете, я и узнала правду. Она была простой и понятной каждому - отец ждал сына. Наследника и помощника. Еще одну опору для семьи.
Местный знахарь, осматривая мать во время ношения, с уверенностью говорил – мальчик, и никак иначе. Сын! Говорили, отец был счастлив.
- Даже на войну теперь идти не страхно! – храбрился он. – Наш мальчик тебя обязательно защитит. Поможет. Спасет.
А получилось вот как. После моего рождения мать заболела и детей иметь больше не могла. Видимо, я стала самым большим разочарованием для моего отца.
Но зато мне доставалась вся любовь матери.
Хрупкая, как статуэтка – говорил отец о ней. Ласковая женщина с глазами цвета грозового неба, она редко выходила из дома и не работала в поле. Тем не менее, в селе не было человека более важного, чем она. Мастерица! Какую тонкую нить она могла спрясть. А какую ткань выткать! Тканные полотна матушки были похожи на какое-то волшебство. Весной, она откладывала несколько лоскутов, а затем шила из них платья и рубашки. Редко по весне, ранним утром она уходила на луга и возвращалась к полудню с целой корзинкой всяких трав и корешков, а потом разводила огонь и в огромном котле красила и ткани и одежду. Вот это действительно было волшебство. Женщина доставала из корзинки одинаковые на вид пучки, а ткань получалась то желтой, то коричневой, то зеленой. Тонкие и пестрые шерстяные платья, сшитые порой из кусков разного цвета, грели зимой не хуже, чем огромное и тяжелое одеяло. И мы с отцом всегда ходили по деревне опрятные, в хорошей одежде. Да и деревенские покупали полотно. Отец вечно бурчал – из-за моих неудач хорошей ткани и так было не очень много, так еще и местные раскупали. В городе то можно и дороже продать!
Еще мама прекрасно готовила. Отец всегда нахваливал ее стряпню и приговаривал, что даже в городе не найти еды лучше. Мне сравнивать было не с чем, но мамина еда мне нравилась.
А осенью, за несколько месяцев до моей четырнадцатой зимы, воины Лессии перешли границу. Когда пришла весть, всех детей и женщин погрузили в повозку и отправили в Ринган. Повезло, что к тому времени дорога, размокшая за зиму, подсохла и телеги, с трудом, но упрямо двигались вперед.
-В городе всяко безопаснее. – прошмякал сельский глава беззубым ртом и занял место возничего. Он был уже слишком стар для сражений.
Мы с мамой тоже уехали. Отец лично посадил нас в телегу, запряденную нашим мерином, накинул на наши плечи самодельные плащи – остатки грубой ткани, что делала я пока училась, всучил мне каждой по мешку, а матери еще и кожаный кошелек. Поцеловав жену на прощание, он кивнул мне и отошел от телеги. Это был последний раз, когда я видела отца.