После этого разговора мама устроилась прачкой в гарнизон, а я стала у нее на подхвате. Наш день начинался рано, еще не бил утренний колокол об открытии врат. Завтракали холодной едой, что осталась с вечера – дрова день ото дня становились все дороже. Потом укутывались в плащи и одеяло и пустыми улочками шли в гарнизон. Работа у нас была простая, но тяжелая: мы убирали гарнизон и стирали гвардейское белье. Когда небо начинало сереть, я отправлялась домой и готовила ужин. К тому времени руки горели огнем от холодной воды и щелочи для белья. Мама возвращалась уже совсем поздно, вяло жевала приготовленную еду и сразу же засыпала, потеснившись на худеньком матраце с соломой, который лежал прямо на полу. Я тихонько ложилась под бок и накрывала нас обеих всем, что было пригодным в одеяло.
Так прошло еще два месяца и осень, что упрямо тянулась и тянулась, наконец уступила свое место. Зима настала неожиданно. Вроде еще вчера, хоть и подбивал морозец, но чахлая трава то тут, то там пробивалась у домов. А сегодня уже все улицы замело белое марево. Здесь, на севере, зима была особенно морозной, ветреной и снежной. Для меня эта зима была бы радостной – столько белоснежного, искрящегося снега я не видела за всю свою жизнь. Но мороз пробирался под одежду, замораживал дыхание и холодил ноги. Впервые на себе я испытала такой невероятный холод. На скопленные деньги мама купила лоскут грубой шерсти и пошила мне платье на зиму, а себе рубашку. Денег на теплую обувь у нас не было, но гвардейцы гарнизона что-то отдали нам из сапог, что хотели выкинуть. Мать натолкала туда тряпиц, и вшила шнурок. Что бы ноги не выскальзывали. Но все равно было холодно.
Но хуже холода и усталости, был голод. Сосущее чувство поселилось в моем животе еще в начале нашего пути и теперь, с каждым днем, все усиливалось. Лишь утром и вечером голод притуплялся, набрасывался на жидкую кашу или похлебку, которую мы готовили по вечерам и доедали утром. Голод и мороз стали нашими верными спутниками. Они не отступали, преследовали меня, как два голодных волка. Стоило только отвлечься, и они острыми клыками впивались в мое тело. Мама тоже похудела. Ее кашель все усиливался, голос затихал и вскоре она почти перестала говорить.
Тем временем, война набирала обороты. На центральной аллее, которую мы пересекали каждое утро и вечер, глашатай громко объявлял новости. Тут редко кричали, про сражения, чаще объявляли новые цены на дрова, муку, зерно и мясо. Иногда громкий голос передавал, какие гарнизоны были отправлены на юг.
-Никто тебе не скажет, что все плохо и враг близко. – говорила в такие моменты матушка. – Если рассказать людям правду, все побегут. А куда уж бежать? Некуда. Вот и рассказывают небылицы, да на хлеб цены поднимают.
- Но разве то, что цены растут – это хорошо?
- Нет, конечно нет. – женщина криво улыбалась. – Но люди лучше будут злиться из-за цен, чем бояться войны.
Но люди все равно боялись. По обрывкам фраз солдат мы узнали, что предместье Мэрика, где мы когда-то жили, полностью отошло Лессии, а их воины все продолжали наступление. Вгрызались в Тран, как дикие звери, пытаясь оторвать кусок пожирнее.
Не прошло и недели, как гарнизон, где мы работали, опустел. Гвардейцев спешно отослали на войну, оставив два десятка молодых парней для защиты города. В тот же день мы с материю лишились работы. Матушка долго вздыхала. Пусть работа у военных не была легкой, но это позволяло нам оплачивать жилье, кое-какие продукты и несколько поленьев, которые мы жгли на ночь, что бы не замерзнуть на продуваемом всеми ветрами чердаке.
Через два дня мать велела одеваться и мы отправились искать новую работу. Зима к тому времени разошлась не на шутку. Каждый день валил снег, заметая улочки и дома, но даже в Городском Доме нам не нашлось работы. В отчаяние мама даже просилась убирать снег, но городничий только усмехнулся.
-И как много улиц ты сможешь убрать? Да и зачем, если завтра все опять заметет. Нет, нам работницы не нужны. Был бы у тебя хоть мальчишка, а так…
И он махнул рукой.
В тот же вечер мать велела распороть все мои платья и лично перешила их. В штанах и лоскутной рубахе было даже теплее, а уж если затянуть шнуры на сапогах, что бы снег не заваливался, то совсем хорошо. Утром она криво обрезала мои волосы и перепачкала сажей так, что пшеничные кудри стали грязно – серыми, почти черными.