На меня смотрели, в глазах читалось внимание. Я помолчал, собираясь с мыслями.
— Я не знаю, что будет завтра. Никто не знает. Но сегодня мы здесь. И сегодня мы делаем то, что всегда. Не для меня. Для себя. Вы поняли?
— Поняли, — ответил строй.
— Тогда на разминку. Бег по залу, три круга. После — суставная гимнастика.
Я выполнил традиционное приветствие «обнимание кулака». Мне ответили все как один с лёгким поклоном.
— Теперь пошли! — скомандовал я.
Они побежали. Я остался стоять, прислонившись к косяку, наблюдая, как двадцать три пары ног мерно отбивают шаг по линолеуму. Кто-то бежал легко, кто-то тяжело — годы сказывались, лишний вес, старые травмы. Но все старались. Все делали правильно. Я видел это.
На суставной гимнастике я прошёлся между рядами, поправляя осанку, наклон головы, положение рук. Делал это почти автоматически, как делал тысячи раз, но сегодня каждое движение, каждое прикосновение к плечу, к спине, к локтю казалось наполненным особым смыслом.
«Держи спину, Серёжа. Не прогибайся в пояснице. Это ушу, а не художественная гимнастика»
«Мягче, Костя, мягче. Ты не дрова рубишь. Представь, что твои руки — вода. Вода находит путь сама, ей не нужно прилагать усилие».
Они слушали, кивали, делали. И я видел в их глазах благодарность.
То самое чувство, ради которого я проработал здесь двадцать лет за копейки. Этих денег едва хватало на жизнь, но секцию я не бросил. Несмотря на полнейшее недоумение друзей.
«Андрей, ты умный мужик, чего ты с этими пацанами возишься?» — говорили они.
А я возился, потому что видел — я им нужен.
После разминки я разбил ребят на пары для медленного спарринга. Туйшоу, «толкающие руки», — упражнение, которое больше всего любил. В нём нет победителей и проигравших. Есть только спарринг-партнёр и умение читать его движение, его намерение, слабость и силу.
Я пошёл между ребятами, останавливаясь у каждой пары, наблюдая, поправляя, подсказывая.
И вдруг почувствовал, как силы покидают меня.
Где-то внутри, в районе груди, разливалась тяжесть, тупая, давящая, и с каждым шагом она становилась всё ощутимее. Я растёр грудь, вроде полегчало. Я попытался повторить дыхательный комплекс, который сегодня уже делал, но на лбу выступил пот, и я почувствовал, как спина под ифу взмокла, а ткань прилипает к телу.
Ничего. Ещё немного. Потом отлежусь. Главное — довести до конца.
Боль пришла внезапно, сменив тяжесть. Ударила резко, ослепляюще, словно кто-то вогнал мне в грудь раскалённый прут и провернул его.
Я замер. Мир вокруг сузился до одной точки. Боль разливалась по груди, по левой руке. Плечо онемело, и я ощутил лёгкий укол страха. Я не боялся смерти — давно настроился на философский лад в этом вопросе. Просто не хотелось вот так… при мальчишках.
Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Пол качнулся, и я понял, что падаю. Где-то далеко, будто из-под воды, услышал крик:
— Тренер!
Я лежал на полу и смотрел в потолок.
Белая краска облупилась, трещина над окном, тёмный налёт угольной пыли по углам. Я всегда хотел заделать трещину, но всё руки не доходили. Теперь уже и не дойдут.
Надо мной склонились лица.
Я смотрел на них и думал: «Вот оно. Моё наследство. Мальчишки, которых я когда-то поднял со дна, вытащил из подворотен, отобрал у улицы. Я делал всё, что было в моих силах. Каждый день. Каждую тренировку. Всегда»
Я закрыл глаза. И пришла темнота.
И холод.
Такой холод, что я подумал: это смерть. Должно быть, переход в небытие, последнее ощущение перед тем, как сознание погаснет навсегда.
Но холод не уходил. Он становился только сильнее, пробирал до костей, сковывал мышцы, а зубы заставлял выбивать дробь.
И ветер. Ветер, который бросал в лицо ледяную крупу, забирался под одежду, морозил тело.
Стоп.
Какая одежда? Я был в тренировочной хлопковой куртке и штанах. В зале всегда тепло, батареи старые, но грели хорошо. И холода там быть не могло.
Я попытался открыть глаза. Веки не слушались, словно кто-то налил в них свинца. Я с усилием, через «не могу», разлепил их.
Ледяная крошка тут же впилась в глаза, боль вспыхнула, заставив снова зажмуриться.
Только и успел, что различить расплывчатые пятна, серое и белое, смешанное в однородную массу. Я снова приоткрыл глаза, на этот раз — узкие щёлочки. Зрение начало фокусироваться, и картина стала складываться в нечто осмысленное.
Подо мной — что-то твёрдое и мокрое. Пощупал рукой. Пальцы скользнули по ледяной корке.
Надо мной — чёрная изогнутая арка. Мост? А по бокам от него серое, тяжёлое небо, из которого сыпалась мелкая крупа.