Я могу много и долго рассуждать о любви абстрактно. Могу даже рассказать, какую роль она может играть в деле наставника. Ведь мы работаем с детьми очень часто. И я работал с ними. Вот только мне всегда было легко. Те дети редко знали настоящую любовь в семье. Все они были из, так называемых, неблагополучных. А потому моё отношение действовало на контрасте. Я уважал своих учеников и заботился о них. Но я никогда не использовал их потребность в родительской любви, чтобы выстраивать наши отношения. Наверное, это возможно. Наверное, из этого можно даже сделать культ. Ведь то, что в дефиците всегда можно использовать для принижения, шантажа и манипуляций. Но я никогда не опускался до этого.
Я всегда разделял тренировки и отношения. В моей работе важным элементом была поддержка и честность. А есть ли место для честности в родительской любви? Логика подсказывает, что да, но на практике я всегда видел совершенно противоположное. К тому же любовь, какой бы она ни была — всегда безусловна. Нельзя любить иначе. Невозможно сказать: будь таким, и тогда я буду тебя любить. Нет, многие говорят. Вот только я не согласен с такой подменой. Нет там ничего от любви. Только торг. А сейчас… сейчас от меня требовалось за пять минут доказать ребёнку, что я люблю его. Или оказать, что это чувство совершенно ненужное и лишнее в его жизни.
И я не представлял, как это сделать.
Я мог лишь обмануть. Но я сам не выношу ложь. К тому же дети отлично её чувствуют.
И что? Что мне тогда сделать? Смотреть, как умирает Таська просто потому, что я не могу стать для неё родителем?
Остальные мои ученики были постарше, возможно, именно это позволило нам построить немного другие отношения. Ученик — Наставник. В худшем случае — старший товарищ или друг, которому доверяют. Но Таська… Она самая младшая, к тому же очень чувствительная, судя по тому, как она видит и воспринимает окружающий мир. То, что для других было тяжело, для неё — невыносимо. И это объясняло всё, что происходило между нами. То, что чувствовала она, и чего в упор не замечал такой толстокожий чурбан, как я. Ладно, может, и не толстокожий, просто никогда с таким не сталкивающийся. Не было своих ошибок, вот и не научился. Можно читать сколько угодно умных книжек, изучать вопрос вдоль и поперёк, но пока не лизнёшь металл на морозе, не узнаешь, почему этого не стоит делать.
Я думал, что веду себя, как старший брат: присматриваю за Таськой, помогаю. А она… она, видимо, давно искала во мне другое. Может, чувствовала, что под личиной пятнадцатилетнего скрывается взрослый, и неосознанно тянулась ко мне тому, выстраивала свой вариант отношений. А я был так занят другими, что не видел этого. Да и не смог бы распознать.
Будь я психологом, может быть, смог бы решить вопрос, используя знания, полученные при обучении или при ведении практики. Но даже такого опыта я не имел. Весь мой опыт был в другом: я умел найти общий язык с детьми, при этом держа дистанцию. Но я всегда защищал и заботился о своих подопечных. И только это мог дать сейчас Таське.
Чёрт! Да я готов отдать ей это всё без остатка. Всё, на что был способен, но на большее никто претендовать не мог. У меня попросту не было подходящей модели поведения.
— Таська, — произнёс я, стараясь, чтобы в голосе не появилось снисходительности, жалости или слезливости, не звучал он, как наставления или укоризненно. Всё это сейчас сделало бы мои слова лживыми. — Я люблю тебя, как твой друг. Ты для меня очень важный и близкий человек на всё белом свете. И поверь, если потребуется, я кого угодно порву за тебя в клочья. Даже стезевика седьмого уровня! Пусть только кто-то попробует тебя обидеть! Но я не твой папа, и уж тем более не твоя мама. Я могу защитить тебя. Могу помочь стать лучше и сильнее смой. Могу научить, но не могу окружить заботой и любовью, которую ты ждёшь. Это не в моей власти. Прости, малышка, но это так.
Хотелось добавить, что, если ты выживешь, станешь сильнее, сможешь отправиться на поиски своих настоящих родителей и обязательно найдёшь их. Но это была бы неправда. А я не хотел обманывать.
Таська смотрела на меня и слушала. Она будто бы даже немного ожила, губы перестали дрожать, щёки обрели чуть больше румянца. Нет, до нормального вида было далеко, но в таком виде она уже не походила на фарфоровую куклу — жуткую и безжизненную.
А потом я понял, что всё-таки немного согрел её своим теплом. Вот только это тепло может с минуты на минуту закончится окончательно. А может, виной всему были мои слова, которые я говорил, веря в них от начала и до конца. Не знаю. Но что-то сработало.