— Хорошо.
Соглашался я уже с лёгким сердцем. Если Димитрий и впрямь хотел привлечь меня к этим переговорам, значит, видел какую-то пользу во мне. Может, речь о чём заходила, и он решил, что я бы справился. Не знаю, а сейчас и не узнаю.
И хоть я понимал, что никогда не участвовал в серьёзных, деловых переговорах, но как говорил один мой давний знакомый: «Со времён девяностых ничего не изменилось. Мы прогибаем их, они нас. Кто-то сломается первым».
Деньги я спрятал в карман. Делить их не стал. Отдам угольщику, он отсчитает мою долю. Рубль заработали, и рубль долга. А ещё рубль, который дал Степан за разгрузку. Итого весьма приличная сумма набирается. И насчёт этих денег у меня уже были кое-какие мысли.
Мы закончили дела уже ближе к обеду. Деньги я передал угольщику, отведя его в сторону и убедившись, что рядом нет посторонних. Он тут же выдал мне нашу долю и вернул долг. Обрадовавшись, такому приличному навару, угольщик рассчитался лишь с одной повозкой. Вторую подрядил доставить наш уголь и нас самих поближе к лавке. На самом деле, то, куда нас могли довезти, не нарушая правила, и не рискую попасться патрульным, оказалось не настолько уж и ближе, чем мы находились сейчас. Но мне показалось, что угольщику хотелось порадовать мальчишек и девчонок.
Поездка на паровой повозке — что ни говори, а это приключение. Ребята сначала сидели молча, с опаской глядели на проплывающие мимо дома, на удивлённых непривычным зрелищем пешеходов, а потом уже начали вопить и радоваться без оглядки. Даже Гриша, державшийся дольше всех, принялся вскидывать руки и кричать, когда повозка на скорости преодолевала горбатые мосточки через протоки.
Когда мы остановились, угольщик и сам улыбался от уха до уха, будто побывал в детстве. За новый заказ он выдал водителю повозки двойное вознаграждение. Отчего и мужичок, что вёз нас всю дорогу с очень серьёзным видом, вдруг повеселел и едва сдержался от восклицания.
Наверное, не омрачи этот день траур, я мог бы, без сомнения, назвать его лучшим днём, который я провёл в этом мире. Вот только кузнеца было очень жалко.
В лавку я не пошёл, хотелось поскорей оказаться дома и кое-что сделать. Носить с собой три рубля было как-то несподручно. Даже когда я таскал рубль с мелочью, чувствовал себя немного скованно, а тут… Да, постоять за себя я мог, но бережёного бог бережёт. А эта сумма не только была приличная, но и весьма нужная нам.
Дома я не застал никого.
И вправду чего ожидал? Все были заняты на погрузочно-разгрузочных работах, а Бивень и Куцый своими делами.
Так что в кои-то веки я оказался в доме один.
Камин прогорел, но тепло от прогретых кирпичей ещё не рассеялось. Я поворошил угли в топке, подкинул три полешка. Мы специально ещё утром убрали от камина всё, что могло загореться подальше. И здесь, и даже в спальне на втором этаже я освободил дымоход от способных перегреться вещей.
Пламя занялось быстро. Я постоял, посмотрел на него, раздумывая, как было бы хорошо просто лечь и поспать. Тишина неожиданно сморила меня. Захотелось завалиться в кровать. Может, нервы, а может, хронический недосып последних дней сказался. Но вместо сна я встряхнул головой, сделал короткий дыхательный комплекс и связку упражнений для пробуждения. И только тогда заметил записку.
На обеденном столе лежал клочок бумаги. Жёлтый, мятый. Не представляю, откуда он вообще взялся. На нём вкривь и вкось имелась надпись: «Глеб иди в лавку»
Написано было угольком, отчего буквы плохо читались, но я разобрал. Сами буквы хоть и сильно скакали, выведены были старательно, почти каллиграфическим почерком. Даже завитки присутствовали. Я ухмыльнулся, старясь не думать о том, кто и зачем мог оставить мне это послание.
Но события сегодняшнего дня наложили свой отпечаток на новости. И я стал ожидать чего-то неприятного. Не знаю почему. Наверное, решил готовиться к плохому, тогда то, что окажется лучше, уже покажется хорошими новостями.
Я быстро поднялся в спальню, аккуратно открыл тайник в ванной, проверил, что доступ к нему никто не обнаружил. Я специально, закрывая дверцу в прошлый раз, установил тонкую полоску газетной бумаги так, что она не останется на месте, если кто-то вскроет тайник. А даже если её заметят, то не смогут поставить так же, как я. В общем, подстраховался.