– А сейчас в Уорли не осталось больше Сент-Клэров?-спросил я.
– Одна только мама. По словам мамы, налоги на наследство и алкоголь доконали Сент-Клэров. Ее родители жили в Ричмонде – теперь они уже умерли. А последнего Сент-Клэра убили на войне четырнадцатого года. Почти все мужчины в мамином роду погибли на поле боя.- Она вздрогнула.- Я очень рада, что я девушка.
– Я тоже,- сказал я и поцеловал ее.
Луна зашла за облако, и в эту минуту «Каприз» стал похож на настоящие развалины.
Человек, который построил эту игрушку, умер, все Сент-Клэры умерли, а я был жив, и мне казалось, что уже одним этим я одержал победу над ними – и над ними, и над родителями Сьюзен, и над Хойлейком, и над Бобом, и над Джеком Уэйлсом: все они зомби, все до единого, и только я – человек из плоти и крови.
– Ты пойдешь со мной на городской бал?- споосил я.
– Очень жаль,- сказала она,- но не смогу.
– Почему?
– Потому что я буду на нем с Джеком.
– А мне казалось, что ты любишь меня. Значит, он тебе больше нравится? И его роскошный автомобиль?
– Как ты можешь говорить такие гадости! – Она вскочила на ноги, словно подброшенная волною гнева.- хакое мне дело до его дурацкой машины? И мне совершенно все равно, есть у тебя машина или нет. Просто мама пригласила его составить нам компанию, она всегда его приглашает. И поедем мы туда в «бентли» все вмете, мы с ним ни минуты вдвоем не будем.- Она заплакала.- Ты меня совсем не любишь.
Она обиделась и сразу стала маленькой и беззащитной. Меня охватила такая жалость к ней, словно передо мной была самая обыкновенная девушка, а не дочь Гарри Брауна, защищенная от настоящего горя стеной капитала в сто тысяч фунтов.
– Радость моя,- сказал я,- прости меня. Я очень тебя люблю. И по-глупому ревную.- Я взял ее за руку и притянул к себе.- Не плачь, любовь моя, а то у тебя глазки покраснеют. Дай я тебя обниму и перестань плакать.
Ну, ради твоего Джо.- Я нежно поцеловал ее и почувствовал, как она прижалась ко мне, словно ища защиты.
– У нас дома порой настоящий ад,- сказала она, всхлипывая.- Прямо о тебе не говорят, но я знаю: они считают, что мы не должны встречаться. Они говорят, что я еще слишком молода, чтобы иметь постоянного поклонника, но я понимаю, что дело не в этом.
– А почему ты сама не объяснишься с ними?
– Джо, ведь мне всего девятнадцать лет. Я ничего не умею. Мне всегда говорили, что работать мне не придется и специальные знания мне не нужны.
– У меня хватит денег на двоих.
– А что, если мы не получим разрешения на брак?
Я вспомнил голубую иволгу, которая когда-то жила у нас дома. Я выпустил ее из клетки, и она вылетела на пыльный двор,- через пять минут ее сцапала кошка. И я внезапно понял, что не имею права требовать, чтобы Сьюзен променяла свой дом на дешевую комнатенку и выматывавшую душу работу в магазине или на фабрике, пока ей не исполнится двадцать один год. Если Сьюзен придется стоять весь день за прилавком, сложив губы в вечную улыбку, мечтая лишь о том. чтобы дать отдых усталым ногам, если Сьюзен придется на фабрике выслушивать приказания старшей, которая будет отчаянно ненавидеть ее за молодость, красоту, интеллигентную речь, хорошие манеры и сумеет найти тысячи мелких способов отравлять ей жизнь,- то мне снова придется пережить чувство, охватившее меня двадцать лет назад, когда я увидел растерзанное тельце иволги и ясно понял, что во всем виноват только я.
– Не тревожься, девочка,- сказал я.- Мы найдем способ, как пожениться.
– Они обычно ни в чем мне не отказывают,- сказала она.- Во всяком случае, папа.
Они совсем не злые, Джо, право, не злые.- Внезапно она прильнула ко мне и покрыла поцелуями мое лицо.- О господи, я до того люблю тебя, что ты и представить себе не можешь…
Ее объятия были такими бурными, что у меня перехватило дыхание, как после трудной партии в теннис.
Когда я просунул руку под ее блузку, она застонала, и я почувствовал, что она дрожит.
– Джо, Джо, Джо! – Она была где-то далеко от меня, куда я не мог за ней последовать, хоть и понимал, что должен быть с ней.- Я люблю тебя, Джо. Я так люблю тебя, что готова распластаться на земле, чтобы ты мог ходить по мне. Если захочешь, ты можешь разрезать меня на кусочки, я слова не скажу.- Она прижала мою руку к своей груди.- Я хочу, чтобы ты сделал мне больно. О господи, до чего ты красив. У тебя такие чудесные глаза – как у Иисуса…
Я почувствовал, что желание вдруг угасло во мне. Ее слова звучали в моих ушах, и я понял, что никогда не смогу от них избавиться. Они были романтичны, но за ними скрывалась страсть, пугающая своей силой.
– Я люблю тебя,- сказал я.- Мне хотелось бы целовать тебя всю, все твое тело покрыть поцелуями.
– А может, оно тебе не понравится,- сказала она.
– Понравится.- Я положил руку ей на колено.
– Нет. Прошу тебя, не надо.
– Разве ты меня не любишь?
– Я для тебя на все готова, но я боюсь.
Я отодвинулся от нее. Этим всегда кончались наши объятия, и я не знал, жалеть или радоваться. Дрожащей рукой я зажег спичку и закурил сигарету.
– Ты меня больше не любишь? – спросила она жалобно.
– О господи, Сьюзен, как ты наивна! Я тебя слишком люблю – в этом вся беда.
Неужели ты этого не понимаешь?-Я протянул к ней руку.- Из чего, ты думаешь, я сделан?
– Из улиток, ракушек и зеленых лягушек,- сказала она.- Вот тебе!
– А ты – из конфет и пирожных и сластей всевозможных*,- сказал я. Напрасно было объяснять ей, что нервы не выдерживают, когда игра вдруг обрывается в самую критическую минуту. К тому же мне хотелось, чтобы она оставалась сказочной принцессой.- Быть может, и в самом деле лучше подождать,- сказал я.- Но я хочу тебя, по-настоящему хочу. Ты понимаешь, чтo это значит?
* Из английского детского стихотворения «О мальчиках и девочках». Перевод С.
Маршака.- Прим. ред.
– Ты в этом уверен, Джо? Совершенно уверен?
– Я люблю тебя и хочу жениться на тебе, и хочу, чтооы у нас были дети,- сказал я.
Порыв ветра растрепал ее волосы, и прядь их, шелковистая, черная, пахнущая апельсиновой водой, легла мне на лицо; мне хотелось, чтобы она накрыла меня совсем и похоронила, хотелось заснуть под ней, чтобы не спорить с самим собою, не лгать, не идти на компромиссы, не планировать свое будущее, как воздушный налет на Рур.
– Я тоже этого хочу,- сказала она.- Вчера ночью мне приснилось, что у нас родился ребенок. Он был такой же белокурый, как ты, и все время смеялся, и мы очень гордились им. Но… Впрочем, неважно.- Она нежно погладила меня по голове.
– Что неважно?
– Ты сочтешь меня дурочкой.
– Честное слово, нет. Клянусь душой.
– У тебя нет души, Лэмптон,- возразила она.- У тебя вместо нее кусок кирпича.
– Что поделаешь, другой у меня нету.- Я начал щекотать ее, и, взвизгнув, она попробовала вырваться из моих объятий.- Я буду щекотать тебя до тех пор, пока ты мне не скажешь.
– Жестокий,- сказала она.- Как ты мучишь бедненькую Сьюзен.
– Скажи.
– Я подумала,- шепнула она,- что ты не будешь любить меня, когда я… когда я буду ждать ребенка.
Я прижал ее к груди и тихонько покачал.
– Глупенькая Сьюзен. Беременная женщина угодна богу. Я только еще больше буду любить тебя и буду бесконечно горд, потому что ведь это будет мой ребенок.
– Какой ты хороший! – воскликнула она, чуть не плача.- Какой ты хороший и как я люблю тебя!
Именно этого я и добивался, и я поздравил себя, словно посторонний зритель. И в то же время, как ни странно, я говорил искренне, и мне не трудно было произносить эти слова, чувствуя рядом ее молодое крепкое тело. Но слова эти предназначались для другой, так же как эта ночь, и этот новый, преображенный луною Уорли, и этот легкий ветерок, казавшийся дыханием трав, деревьев и реки в долине,- мне не жаль было сказать эти слова Сьюзен, но еще раньше они предназначались для другой.