— Все сошли с ума. Родители умерщвляли собственных детей. Братья губили сестер, а матери удушали младенцев. Только моя семья осталась в здравом рассудке посреди этого хаоса. Но только до того момента, пока не явился он… — голос Кавеля дрогнул.
— Он больше ничего не скажет. — заключил человек с мягким голосом.
— Пока не явился Ты. — закончил Кавель, указав вперед.
/Каким-то образом я пережил этот день, хотя воспоминания о том, как именно мне это удалось, скрыты от меня в благословенном тумане. Я помню, как у меня все болело, когда в очередной раз мне пришлось кланяться гнусной стражи, дабы наконец-то проверить мою давнюю теорию. Данное письмо натолкнуло меня к кое-каким мыслям о сущности происхождения, так называемых, Троп./
Глава 7. Наблюдатель
Глава 8. Жертва
"Многое скрыто от нас" — это то, что неустанно повторял мне Карнандис. Он так и желал уверить меня в том, что незнание — истинное благо. Теперь же, наконец прикоснувшись к краю истины, я думаю, что понимаю его.
Вряд ли что-нибудь может вгонять в смертную тоску вернее, чем напряженное ожидание. Когда Дженна закончила говорить, все надолго замолчали. Некоторые недоверчиво глядели вокруг, тогда как другие о чем-то неспокойно размышляли. Однако взгляд каждого из них был тяжел.
— Собирайтесь. Мы идем туда. Нужно выяснить, что за зараза погубила это место, — вдруг заявил Ликендиль.
Некоторые посмотрели на него с неким недоверием.
— Крайне неблагоразумно тыкать палкой в пасть зверя, — сказал в ответ один из сидевших.
Тот был столь худощав, что, казалось, его кожа плотно прилегала к тонким костям. Глаза же его были сухи, как высушенные листья деревьев, а голос был пронизывающим, словно тот въедался в самую душу.
Меня охватила странная тревога, когда я углядел, что этот человек совсем не моргает. Он походил на высушенную куклу, что лишь изредка подавала голос. Внезапно, его взгляд задержался и на мне. Я ощутил неприятный холодок на своем лице, отчего походил я, скорее всего, на бледный вымокший труп. Наблюдая за мной, он диковато осклабился.
— Так Фер, стало быть, сделала свой выбор. Это действительно похвально. Так вот она — жертвенность, — проговорил он, продолжая с интересом меня рассматривать.
Его сухие губы едва двигались при разговоре, что тревожило меня ещё больше, хоть я и не понимал всего происходящего достаточно цельно. Но я был способен усмотреть, что этот человек — необычен.
— Давно ли скудоумие и наивность считаются, как ты сказал, жертвенностью? — спросил Ликендиль, обернувшись к нам.
Когда он посмотрел на меня, то, казалось, одним быстрым взглядом серых глаз охватил и меня, и мужчину рядом. Он казался грозным хищником, внимательно наблюдавшим за нехитрой добычей.
— Ты знал Фер, Ликендиль. И ты, как никто другой понимал, что та, которая посвятила всю свою жизнь другому человеку — обязательно прольет кровь. — Со странной переменой в голосе ответил ему мужчина.
Вокруг повисла глубокая тишина. Только сухой треск костра рядом, да краткие порывы ледяного ветра нарушали её. Все вдруг отбросили свои дела и обратили взгляды к нам. На губах некоторых из них повисла явственная улыбка, другие же помрачнели. Однако в глазах каждого был интерес.
— И та, что жертвует собой ради безнадежной любви — неизбежно прольет слезы. – Добавил другой, тот, что был с тощим лицом.
— Какой ты, оказывается, смышленый, Анкэль! — С радостью отметил худощавый мужчина.
— Я всегда таким был, Оулель, не смущай, — со смехом ответил ему Анкэль.
Но их разговор прервал звучный хлопок в ладоши. Ликендиль смотрел на них с явным раздражением. Но мгновением после он улыбнулся. И эта улыбка, как мне тогда показалось, была хуже любого оскала.
— Мы идем к Кавелю и Арде, — с видимым добродушием повторил он, а после глянул на Дженну и добавил: — А ты останешься здесь. С ним.
— Как, право, пожелает мой господин, — покорно ответила она.
/Это было долгое путешествие через холод и темноту. Кто-то скулил, и я презирал себя и за это тоже. Но чем дальше я полз, тем больше места занимал плач — мой разум был окутан им. Он требовал внимания. Он все громче раздавался в моем сознании — жалобный вой, что повторял мое имя снова и снова. Но вдруг, тот исчез, а вместо него пришла тьма./