Глава 9. Голос
Во все времена люди стремились к познанию незримого. Жажда знаний искушала их. Извращала души, превращая тех в жалкие образы безумия и непотребства. Но не могли люди и помыслить, что знание — и есть их гибель. И я, не буду скрывать, был одним из тех, кто был обманут.
Мгновение я прислушивался к странному звуку, пытаясь понять, что это такое. Потом понял. До этого всегда безучастные, бездушные глаза Дженны налились едва видными слезами. Она кое-как сдерживала себя, с опаской, и, как мне тогда показалось, с досадой наблюдая за побитым Кавелем. Тот лежал на земле, а тело его, точно в судорогах, корчилось от явных страданий и мук.
Затем она опустила глаза, и наши взгляды встретились. На ее лице отразилось явственное смятение, и она тут же отвернулась. Мне впервые доводилось видеть ее таковой. Будто знаемая мной до этого Дженна исчезла, а на ее место явилась обычная, хоть и повергнутая временем, но женщина, что все еще способна проливать слезы, и даже нести бремя горя и печали.
— Даже то, что мертво, способно пролить слезы, мой мальчик, — проговорила она. — Помни, Нэйман, что чем ближе отпрыск Девяти к довольству Трех, тем меньше от него остается самого главного — человека. И посему, Нэйман, впредь отбрось человечность, дабы стать всеми желанным праведником. Пообещаешь ли ты мне это?
Я не понимал того, что она пыталась донести, но ее проникновенные речи внушали в меня страх и трепет, отчего я сразу же робко кивнул ей в ответ. После мне показалось, что лицо ее смягчилось, и даже скромная улыбка тронула белые, точно снег, губы. В тот миг я впервые ощутил в ней жизнь. Жизнь, которую та так тщательно скрывала, словно она и была её величайшим страхом.
Поглядев на меня еще немного, Дженна вновь отвернулась. Ее холодные пальцы едва сжимали мои руки, словно страшась отнять то немногое тепло, что во мне еще осталось.
— Господин Кавель, право, я сожалею, что вышло все далеко не так, как мы заключали, — обратилась она к нему уже со спокойным голосом. — Я никогда и помыслить не могла, что господин Гаринвилл ценой собственной жизни, ценой тела и души, мог уберечь господина Ликендиля. Право, я даже...
— Я потерял все... — перебил ее Кавель. — Я убил, и был свидетелем убийства. Все убеждения, стремления, идеалы... были напрасны. — сказал он, а после, глянув в нашу сторону, горько усмехнулся. — Потуги раба и вправду — бессмысленны.
Дженна сильнее сжала мою руку, и я сразу ощутил дрожь ее пальцев. Я почувствовал ее боль, и даже страх. Пустой, как у мертвеца, взгляд Кавеля словно поедал нас живьем. В глазах его я не мог уловить и капли сострадания, и даже жизни. Страх Дженны передался и мне, и тело мое ужасно онемело. Кавель стал медленно подниматься, так и не спуская с нас помертвелых глаз. Он приближался к нам неспешно, неуклонно, поступью подобной не человеку, но зверю.
Сильнее сжав мои ладони, Дженна хотела было броситься прочь. Но тело мое замерло, ноги не желали сделать и шага. Точно в кошмаре, не мог спустить я взгляда с Кавеля.
— Не стой! — крикнула она, продолжая тянуть меня за собой.
Руки Дженны дрожали, и, казалось, силы совсем покинули ее. И в тот миг я впервые ощутил не холод, но тепло. Тепло ее рук. И тут же очнулся.
Однако же Кавель был уже близок. И я решил бежать. Сначала я увернулся от его протянутых рук и метнулся в сторону, — и, к собственному изумлению, таинственным образом угодил прямо в его объятия. Острая боль пронзила мои плечи. Мне хотелось кричать, но вопль обрывался, точно комок в горле. Я не мог дышать. В глазах мелькал туман. Думаю, тогда, в миг близкий к смерти, я впервые услышал его голос. Он взывал ко мне: "Тринадцатый — лжец" — единственные слова, которым я внял.
И вдруг, мне стало легче дышать. Высвободившись из крепкой хватки Кавеля, я болезненно повалился на земь. С испугом после глянув вверх, я увидел Дженну. Она твердо встала между нами, и в глазах ее я не углядел и капли страха. Думаю, тогда она и показалась для меня величайшей опорой. Или даже скалой, что непоколебимо отвечает на очередной нападок морского прилива.
— Уходи, Нэйман! И помни, никогда не оглядывайся назад, ведь взгляд назад лишь значит — смерть! — воскликнула она.