На прочих горожан, не имевших к наемникам никакого отношения, едва ли могло произвести впечатление появление молодого торговца с управляющим, пусть даже с вооруженным эскортом. Немедленный допуск через Порта Верчеллино и на герцогский постоялый двор Феликсу дала бумага со множеством подписей Медичи и бургундцев, предъявленная Николасом, но об этом Феликс не знал. Семь дней они скакали с Николасом бок о бок, разговаривая о делах, как и подобает негоцианту и его управляющему. На все вопросы Николас давал длинные и развернутые ответы, которые отнюдь не казались Феликсу скучными. Они говорили о Хеннинке и Беллобра, о Грегорио и о Кристофере в Лувене. Николас часто спрашивал его совета. Николас, желавший, чтобы Феликс мог принимать участие во всех переговорах, время от времени донимал того уроками итальянского.
После этих разговоров Феликс в своих манерах делался все больше похож на мать, а порой в нем проглядывали и отцовские черты. Николас не был с ним чрезмерно почтителен, однако невозмутимостью и здравым смыслом напоминал Юлиуса, когда тот общался со своей хозяйкой. Это пришлось Феликсу по душе. Понемногу стыд, злость и страх начали покидать его.
В Милане, где в воздухе висела мраморная и кирпичная пыль, Николас должен был нанести четыре визита от имени компании Шаретти и сказал, что Феликс, если желает, может присутствовать с ним повсюду. Феликс, разумеется, согласился, как только ему дадут возможность стянуть сапоги, дублет, выпить вина и как следует отоспаться. Он рухнул на кровать на постоялом дворе, позволив Николасу самому позаботиться о еде и о прочих бытовых мелочах.
Николас, так и не снявший сапог, с довольным видом пообещал, что договорится обо всем на завтра. А пока не желает ли Феликс отправиться с ним, чтобы разнести депеши? Усталость дала бой подозрительности, и усталость победила.
— Давай сам, — сказал ему Феликс и тут же заснул. Проснулся он на рассвете. Николас мирно спал на соседней кровати и не пожелал просыпаться. На столе обнаружился наполовину съеденный холодный ужин и оплывшая свеча. Феликс прикончил еду, время от времени что-то роняя. Но поскольку Николас так и не проснулся, а вино оказалось отменным, он решил вновь улечься, вместе с бутылкой. Как-никак, завтра его ждут дела и нужно быть свежим и отдохнувшим. Точнее, уже сегодня.
Чуть позже утром Чикко Симонетта, глава Миланской канцелярии, мог бы прийти в недоумение, когда ему пришлось обсуждать дела компании Шаретти с остроносым восемнадцатилетним юнцом, с трудом, изъяснявшимся по-итальянски, если бы он не оказался предупрежден об этом заранее.
А так были быстро проведены все подсчеты по исправленной кондотте, и необходимые бумаги перешли из рук в руки. О том, что некие другие бумаги перешли из рук в руки накануне вечером, когда ему был сделан устный и письменный доклад, он не счел нужным упоминать.
Мессер Чикко, человек занятой, был расположен проявить дружелюбие. Он весьма заинтересовался рассказом Феликса о недавнем его пребывании в Генаппе. Он спросил у того, не встречался ли он с камергером дофина, месье Гастоном дю Лионом в Женеве. Отрицательный ответ Феликса, к вящему его удивлению, прозвучал одновременно с положительным утверждением Николаса, который, как оказалось, не только встречался с этим господином, но также был чем-то обязан ему.
Затем к ним присоединился еще один придворный герцога: мессер Проспер Скьяфино Камулио де Медичи, правая рука герцога (как с улыбкой заявил мессер Чикко) в дипломатических поездках к французам. Они поговорили об обороне неаполитанского королевства (где столь неоценима оказалась помощь капитана Асторре) и о своих упованиях, что противник останется без денег и дополнительных войск, если Франция и Савойя не смогут сдержать своих обещаний.
Феликс упомянул о превосходных доспехах и оружии отряда Шаретти, а также о достоинствах Асторре, его стряпчего Юлиуса и лекаря Тобиаса Бевентини из Градо. Чикко Симонетта ди Калабрия, который едва ли мог помнить все на свете, заявил, что ими была высоко оценена помощь, которую оказал мессер Тобиас в деле с капитаном Лионетто.
Феликс, который и без того едва мог пошевелиться в своих жестких, как панцирь, одеждах, едва ли смог бы выглядеть еще более напряженным. Но имя «Лионетто!» он произнес с величайшей тревогой и изумлением.
— Мессер Тобиас, — поспешил пояснить Николас, — который давно знаком с капитаном Лионетто, получил задание от его святейшества папы передать тому послание с требованием немедленно оставить графа Якопо Пиччинино и перейти на нашу сторону. Он преуспел. Капитан Лионетто изменил решение. Он дезертировал из армии графа I Пиччинино и сейчас присоединился к графу Урбино.
— Ты забыл сказать мне об этом. А что Тобиас? — требовательно воскликнул Феликс.
Небрежно взмахнув рукой, мессер Чикко ответил вместо Николаса:
— Боюсь, что отважный лекарь упустил возможность повоевать в Неаполе. Насколько я знаю графа Урбино, он наверняка оставит вашего мессера Тобиаса при себе. Если так, то, разумеется, вам оплатят стоимость его услуг, дабы вы могли нанять другого лекаря. Как бы то ни было, ваша помощь не будет забыта. А вы желаете принять участие в военных действиях, мессер Феликс?
Мессер Феликс раскраснелся.
— Я был бы счастлив.
— Восхищаюсь вашей отвагой, — одобрил Чикко Симонетта. — И мы воздадим ей должное. Вы долго были в пути и, возможно, желаете освежить свои навыки? Я буду счастлив предоставить вам возможность посещать любые тренировки и пользоваться советами наших наставников боевых искусств. Наш добрый друг Никколо знает, чем они могут быть полезны.
Феликс и без Николаса (Никколо?) прекрасно знал, что могут сделать для него миланские учителя. Оживленно обсуждая возможное расписание ближайших занятий, он краем уха услышал, как Николас любезно принимает приглашение для них обоих провести вечер в обществе мессера Просперо ди Камулио де Медичи. Он был сердит на Николаса. Тот должен был сказать ему насчет лекаря. Однако же канцлер, похоже, остался очень доволен. И хотя вечер с герцогским посланником обещает быть скучным, но дела есть дела. Феликс лишь надеялся, что веселые дома в Милане останутся открыты сегодня допоздна. Порой, впервые оказавшись в новом городе, там можно было купить списки. Но когда он заговорил об этом с Николасом, тот только рассмеялся, но не сказал почему.
Вместе с Николасом они вышли из Аренго под лучи палящего миланского солнца. На какой-то миг Феликс даже позабыл о своих жалобах. Все здесь, в Милане, было таким огромным. Перед ними оказалась самая большая церковь, какую когда-либо доводилось видеть Феликсу. Она была еще не достроена и покрыта лесами, по которым, перепрыгивая с доски на доску, сновали до черноты загорелые рабочие в одних набедренных повязках. Здесь надо было ходить осторожно: если вдруг ворот застрянет, то ведро запросто может перевернуться не ко времени. А грохот у них за спиной, по словам Николаса, исходил из мастерских, куда доставляли вытащенный из воды мрамор.
Феликс очень хотел полюбоваться на Палаццо Медичи, — их следующий пункт назначения. Специально для этого он принарядился в двуцветные шоссы и свою лучшую желтую тунику, а также поутру купил соломенную шляпу, чтобы защититься от солнца. Ему не терпелось повстречаться с братьями Томмазо, которым тот так завидовал, и кому сам Феликс намеревался препоручить для отправки в Брюгге шкатулку с серебром и долговыми расписками.
По пути к Медичи Николас зашел к стряпчему и забрал три свертка с документами, за которые заплатил серебром После чего в таверне у Пьяцца Мерканти он пригласил Феликса выпить вина, а сам, разложив бумаги на столе, принялся внимательно изучать их. Здесь оказались два набора копий долговых обязательств, данных Жааком де Флёри, должным образом заверенные нотариусом. Одна копия — для них, другая будет отдана Маффино, агенту Флёри в Милане, для облегчения будущих расчетов. Что же касается оригиналов, то их сейчас они продадут Пигелло Портинари из банка Медичи.