— Именно поэтому милорд дофин попросил, чтобы вас направили этой дорогой. Вы не возражаете против того, чтобы поохотиться?
Клаас покосился на лиловые оборки, на камзол, отделанный куньим мехом, на увитую лентами шляпу Феликса, которая едва не задевала за ветви деревьев.
— Дорогой капитан, я польщен! — воскликнул тот.
Капитан улыбнулся. С рыси он внезапно перевел лошадь в галоп. Феликс последовал его примеру. Его примеру последовали и все остальные, кроме Клааса, который свалился с седла. К тому времени Феликс и капитан уже перебрались вброд через ручей и взбирались на холм, не заметив неладного. Прочие всадники, несомненно это заметившие, также продолжили путь как ни в чем не бывало. Причем последний, которому пришлось объехать Клааса, нагнулся в седле, подхватил его лошадь под уздцы и увлек ее за собой.
Клаас, сидевший на траве, закричал ему вслед. Но всадник, уводивший его лошадь, не обратил на это ни малейшего внимания и, двигаясь в сторону, противоположную остальным, начал подниматься на холм. Клаас обхватил руками колени, вздохнул задумчиво и весело заулюлюкал ему вслед. Всадник принялся спускаться с другой стороны холма. Последнее, что видел Клаас, это уши его лошади, выделяющиеся на фоне горизонта.
Седло, упавшее вместе с ним, лежало, перевернутое, в нескольких шагах. А рядом торчала воткнутая в землю лопата, на которую, склонившись под каким-то неестественным углом, опирался человек. У него на ногах были разношенные залатанные сапоги, на голове — фетровая шапочка, а одет он был как обычный селянин, в короткую куртку и рубаху с закатанными рукавами. Когда он обернулся, Клаас увидел перед собой странное бугристое лицо, и рот без единого зуба.
— Ну-ка, посмотрим. Новый ястреб принес седло. — Он оторвал подбородок от сцепленных рук и медленно подался назад, подняв к небесам слезящиеся глаза.
Клаас продолжал сидеть на месте.
— В другой раз может принести и лошадь, — заметил он.
— Мне лучше быть поосторожнее.
Лопата вздрогнула. Пожевав беззубыми челюстями, старик раздвинул губы и в воздух устремился поток слюны.
— А может принести и человека, не удивлюсь, — заявил он.
— Так смерть себе поймаешь, сидя на траве. На чужой траве. На прошлой неделе повесили тут одного, вон на том дереве.
Клаас немного поразмыслил.
— А я хотел спросить, что вы тут сажаете.
Еще один плевок, блеснувший в солнечных лучах.
— Так ты голоден? — поинтересовался старик.
Клаас запрокинул голову и рассмеялся. Если кто-то подумает, что от облегчения — пусть. Он и вправду смеялся от облегчения.
— Я всегда голоден.
— Со здоровяками вечно так, — подтвердил старик. — Видал я таких во время урожая. Сколько наработает, столько и слопает за ужином. Вон они там. Я у тебя заберу меч и твой нож.
Клаас широко улыбнулся.
— А где я их потом найду?
Покрытые щетиной щеки задрожали.
— Если вернешься, они будут под лопатой.
— А мое седло?
Старик толкнул лопату на землю. Теперь, когда он повернулся, то на бедре у него обнаружился охотничий кинжал. Обоюдоострое лезвие выглядело совсем как новое. Он стряхнул грязь с ладоней, вытер их об рубаху и подождал, пока Клаас поднимется на ноги.
— Прежде седла тебе понадобится лошадь. К тому же там подпруга порвалась.
Подпруга, как он уже успел заметить, была перерезана. Но Клаас не стал спорить, расстегнул свой меч и вместе с ножом положил под лопату. Слезящиеся глаза смотрели на него в упор; от старика пахло потом и нестиранным бельем; такой же запах бывает в ломбарде, где хранят заложенную одежду.
— Иди по ручью до деревьев, — велел старик. — Ешь как следует. Ешь как следует, мой мальчик. Ты наверняка голоден.
* * *Людовик, дофин Франции, обедал al fresco. Среди деревьев, к которым вел ручей, была возведена небольшая охотничья хижина с двумя крохотными комнатами. Небольшое общество расположилось на траве перед домом, в окружении плетеных корзин и фляг с вином Чуть подальше звон упряжи выдавал, где привязаны пасущиеся лошади.
Все они были одеты очень просто, хотя качество тканей и поясов, сапог и шпор сразу выдавали в них людей состоятельных. Удивительно, что они не взяли никого из челядинцев прислуживать за обедом.
Нет. Одному человеку, сидевшему ближе всех к хижине, всячески угождали остальные, поднося яства и всякий раз при этом опускаясь на одно колено.
Человек этот не обернулся при приближении Клааса. Только единственный сотрапезник показал, что заметил его, поднялся и двинулся навстречу. Все эти люди были Клаасу незнакомы, но он не сомневался, что мужчина у хижины — это сам дофин, а прочие — его приближенные. Стало быть, Арманьякский Бастард; и де Монтобан. Возможно, Жан д'Эстюэр, владетель ла Барды; Жан Бурре, секретарь, и еще телохранитель, также знатного происхождения… Вероятнее всего, тот самый человек, что сейчас направлялся к нему, при близком рассмотрении оказавшийся удивительно похожим на путешественника, встреченного в снегах Савойи.
— Месье Раймонд дю Лион? — обратился к нему Клаас. — Рад познакомиться с вами.
— Ляс вами, месье Николас, — отозвался тот. Волосы, видневшиеся из-под шляпы, были темными, как у Гастона, а плечи — крепкие, как у турнирного бойца. Раскованная широкая улыбка показывала три сломанных зуба. — Надеюсь, вы не пострадали от того способа, каким мы отделили вас от остальных? Мы не сумели придумать ничего помягче.
— Этот способ мне вполне привычен, — отозвался Клаас. — Несомненно, ваш брат это подтвердит.
Раймонд дю Лион вновь улыбнулся, но не стал продолжать эту тему. Вместо того он заметил:
— Милорд дофин желает поговорить с вами. Пойдемте. Принц, восседавший на подушке, вытянув перед собой широко расставленные ноги, как нельзя лучше подходил к тому описанию, которое давали сплетники. Из-под приплюснутой шляпы с узкими полями виднелся тонкий висячий нос, полные губы, маленький подбородок. Самый подозрительный человек на свете — так кто-то называл его. Очаровательная Маргарита Шотландская, которая вышла за него в одиннадцать лет, была избалована отцом дофина и в двадцать лет умерла, бунтующая, вызывающе бездетная, на диете из зеленых яблок и уксуса. Уродливая Шарлотта Савойская, которая вышла за него в двенадцать, к двадцати годам была уже дважды беременна, и не имела никакой надежды на то, что отец Людовика когда-нибудь вздумает баловать ее. В последний раз дофин виделся с отцом тринадцать лет назад. С тех пор он успел сбежать в Бургундию, и отец произнес свою знаменитую фразу: «Герцог Бургундский впустил к себе лису, которая сожрет его цыплят».
Он их ел и сейчас, разложив на коленях салфетку. Клаас приблизился и, вспомнив, что нельзя опозорить Феликса, опустился на колени положенные три раза, в то время как дофин отставил еду, вытер рот и руки. Клаас поцеловал его пальцы, от которых разом пахло и лисой, и цыплятами. Его усадили на траву, вручили хлеба и куриную ножку, облитую соусом. Появилась также деревянная кружка, до краев полная бордо.
Дофин заговорил по-французски. Некий недостаток неба, зубов или даже языка приводил к тому, что слова он произносил не слишком разборчиво, но это не мешало ему говорить помногу и быстро.
— У меня тут есть одна проблема, которая требует юного ума, мой славный Николас. Дайте-ка его сюда.
Один из вельмож безмолвно поднялся, открыл свой кошель и протянул дофину бумагу. Нет, пергамент, покрытый какими-то диаграммами. Дофин протянул его Клаасу.
— Разумеется, ты был в Лувене с твоим юным хозяином Феликсом. Я видел вас обоих, когда занятия вел славный тамошний ректор, месье Спиринкт. Он составил для меня этот чертеж, но порой, когда мой бедный разум изнемогает под бременем дел и забот, я не могу вспомнить ключ. Переведи это для меня.
Перед ним оказалась астрологическая проекция, подписанная по-латыни и по-гречески. Все знали, что дофин держит собственных астрологов. Один из них наверняка находился сейчас здесь.