Ополченцам офицеры велели расходиться по домам, а тем, кто жил в других регионах, приказано ожидать сбора для дальнейшего перехода. Джонсон со свитой подъехал к дому собраний. Навстречу ему с приветствием вышла одна фигура.
– Сэр Джонсон! – приветливо окликнул неизвестный Сэму чиновник, шедший им навстречу, перешагивая через раскинутые по дороге лужицы. – Мы вас заждались!
– А-а, губернатор Паунэлл, – с удивлением опознал Джонсон губернатора Нью-Джерси, неловко спускаясь с лошади. Раненая нога все ещё давала о себе знать, и поэтому сэр Джонсон опирался при ходьбе на снятую с пояса шпагу в ножнах. – Позвольте узнать, для чего же вы меня ждали?
– У меня есть новости по поводу нашего деликатного дела, – намекнул Паунэлл, но Сэм так и не понял, о чем это говорил губернатор. Уилсон спешился, его сапоги со смачным шлепком влетели в грязь, расплескивая капельки сырой земли. Сэм чертыхнулся, взял лошадь за поводья, словно хотел отвести её куда-то, а сам принялся подслушивать загадочный разговор двух чиновников.
– О, Боже, милорд, вы ранены? – заволновался Паунэлл, заметив перевязанную корпией ногу Джонсона. – Слава Богу, вы живы! А это ещё что за инфернальный тип во французском мундире? Вы везёте пленника?
– Это – барон де Дискау, – тяжело вздохнув, ответил Джонсон губернатору, – я спас этого француза от разгневанных могавков, которые покушались на его жизнь. Моя честь не позволила мне оставаться в стороне, и мне с огромным трудом удалось убедить наших союзников не трогать француза. – Дискау все это время провожал Джонсона взглядом, следя за каждым действием своего пленителя. Он помнил, как часто обращались англичане с пленными офицерами – отношение было, словно к скоту, и лишь некоторые британцы, кто имел понятие собственного достоинства и уважения к пленникам, сохраняли жизнь пленникам в более-менее пригодных условиях. Британцы частенько любили поиздеваться над пленными: подсовывали в еду навоз или, в худшем случае, выливали на тарелку с порцией еды содержимое отходного ведра в камере пленника, а бывало и любили почесать языки, бросая обидные словечки, или дубасили кулаками. Но Джонсон обещал барону достойный уход, помощь в лечении, и, по возможности, скорейшее возвращение во Францию.
– Так какие новости вы хотели мне сказать, губернатор Паунэлл? – не понимающе спросил Джонсон у собеседника, на что тот развёл руками.
– Как же это, милейший, не понимаете? Помните, я рассказывал вам об одном человеке, кто согласился стать нашим соучастником и, по совместительству, орудием против Ширли? Так вот этот человек во многом преуспел за эти месяцы.
Сэм насторожился, услышав про Уильяма Ширли. Не замышляют ли чиновники покушение на губернатора Массачусетс-Бея? Он продолжал внимательно слушать.
– А сам Ширли где? – спросил Джонсон, – Я слышал, будто он отправился в район Освего, чтобы лично повести 50-й и 51-й полки на форт Ниагара. Преуспел ли он в своём плане?
– Кто преуспел? Ширли? – Паунэлл издевательски рассмеялся, расценивая силы губернатора всей Новой Англии, как ничтожные. – Да бросьте вы, сэр Джонсон! Этот глупец хотел начать свою экспедицию осенью, когда наступают суровые холода. Ну, не безумен ли он? Едва ли на него свалились обязанности главнокомандующего, так он тут же начал творить какую-то околесицу, что ещё больше упрощает нам дело.
– Его можно понять, Томас! – вдруг начал защищать Ширли Джонсон. – Бедняга потерял сына, ему можно посочувствовать!
– Я начинаю сомневаться, сэр Джонсон, что вы все ещё сторонник нашего дела… – подозрительно сказал Паунэлл. – Вы проникаетесь сочувствием к тому, кто не раз ущемлял ваши права и отбирал у вас денежные и людские средства. Не перебежчик ли вы? При всём уважении, мне кажется, будто вы готовы прямо сейчас явиться к Ширли и выдать ему все наши задумки!