– …и одежды другой нет! Дьявол! – бормотал Кэймскроу себе под нос. – Сейчас, дружище, потерпи минутку… давай-ка укроем тебя одеяльцем, для начала, – он бросил вёсла, метнулся к рюкзаку, расчехлил, вытащил оттуда тёплое шерстяное одеяло и накрыл им друга. Одеяло закрыло Уильяма от порывов ветра, но не могло основательно высушить и согреть его.
Вельбот постепенно приближался к берегу. Загнав лодку на песок, Калеб живо разбил импровизированный лагерь и на руках перенёс укрытого одеялом Уильяма в него. Затем контрабандист развёл небольшой костёр, снял с друга часть промокшей одежды, вывесил её сушиться. Вместо неё он подложил под сырую рубаху смятые газеты, чтобы бумага хоть как-то помогла Уильяму сохранить тепло, а затем с томагавком в руке отправился в лес за хворостом и еловыми ветками.
Дэниелса колотило от холода, лихорадило. Появился кашель и насморк, а потом он и вовсе провалился в беспамятство, припоминая последующие дни лишь коротенькими отрывками.
***
Уильям очухался в тёплой постели. Обстановка поначалу слегка смутила его: за окном над кроватью стояла кромешная тьма, на тумбе, где находились пустые кружки, блюдце с мёдом и полупустой пузырёк с сиропом, горела новая, видимо, недавно заменённая, свеча. Она и горящий в камине огонь озаряли хорошо знакомую комнату. Уильям посмотрел вниз – он полностью был обложен одеялами и пледами в несколько слоёв. Чувствуя сильный жар, он повернул голову в сторону очага и увидел слегка подрёмывавшего Калеба, который сидел на стуле, а у него в ногах стоял таз с начищенной картошкой.
– Калеб… – тихо в полголоса позвал друга Уильям, но тот не откликался.
– К… Ка-а-алеб, – Уильям повысил свой голос, но получился только глухой и страшный хрип, от которого вдруг проснулся друг. Калеб спросонья охнул, бросил тревожный и одновременно заботливый взгляд на друга и, увидев, что тот пришёл в чувство, тут же бросился к кровати.
– Уилли! Уильям! – Калеб заботливо накрыл друга пледом чуть выше, – как же ты нас всех здорово перепугал! Живой! Ты только не напрягайся, говори спокойно.
– Что со мной? – слабо и тихо спросил Уильям, едва расслышав собственное кряхтение.
– Лихорадка, полагаю. Обморожение у тебя было, ты же в реку упал, помнишь? Нет?
Уильям отрицательно покачал головой. – Я ничего не помню…
– Ещё бы, ты лежал без сознания больше недели, ежели не две – я даже со счету сбился! Мы на рыбалку плавали, припоминаешь? Ты вдруг выпал из лодки, я тебя вытащил, а потом мы почти два дня добирались обратно.
– Ты меня тащил... как? – всё так же глухо бормотал Уильям, но из последних усилий выжал из себя только одно, – спасибо…
– Ну, а как же? Не бросил ведь тебя! Я срубил еловые ветки, связал их, да положил тебя на них, – объяснял Калеб, вспоминая минувшие дни, – дотащил тебя до индейской деревни, которую вы так нагло разграбили. Индейцы, хоть и помнили ваш поступок, но всё равно, не отказали в помощи. Они помогли донести тебя до деревни, а ваш капитан Гус на них так огрызаться начал, два предупредительных выстрела даже сделал. В итоге наш местный «доктор» осмотрел тебя и сказал, что у тебя признаки оспы. Да нет же, не беспокойся ты! – быстро унял волнение друга Калеб. – Лихорадка у тебя, скорее всего. Этот старый пень, мне кажется, что такое оспа-то не знает. Отец твой приезжал, врача обещал прислать на днях. А знаешь, кто ещё заходил? Возлюбленная твоя! Да-да! Два дня от тебя не отходила, а ты с закрытыми глазами лежал и стонал. Не по-джентльменски это…
Калеб расхохотался, но Уильям уже не обращал на это внимания. Ему было важно одно – значит, пришла. Значит, волнуется. Значит, чувствует к нему что-то. Осознание этого приободряло юношу, если бы не жар и слабость, он бы вскочил с постели и запрыгал от радости. Но ему было суждено проваляться с лихорадкой ещё долго… но всё время болезни Уильяма окружали теплом близкие ему люди: не раз приезжал к нему обеспокоенный отец из Бостона, навещал и Сэм Уилсон. Калеб работал над ним каждый день, давал лекарства, кормил и ухаживал за другом. Но, когда по причинам своей работы ему нужно было отлучаться, на замену Калебу приходила Джейн, и тогда Уильям ощущал необъяснимый приток сил и приятное тепло в левой части груди.
Лишь после Рождества, с наступлением 1756 года, Уильям почувствовал себя полностью здоровым. Оклемавшись, он вернулся на службу всё в той же провинции. Но он ещё не знал, насколько грядущий год окажется для него роковым.