Француз продолжал стоять на своём. Лишь мотал головой и говорил, что ничего не знает.
– А если так? – сказал драгунский капитан и надавил каблуком сапога на рану и начал смотреть за реакцией другого. Мученик тут же дико заорал от боли, и Тавингтон уловил некое движение бровей и жалость в глазах лягушатника, наблюдавшего эту картину.
– Рère, s'il te plaît… – взмолился раненый юнец под сапогом британца.
– Он назвал его отцом! – вскрикнул вдруг Бордон. Тавингтон усмехнулся.
– Значит, пойдёт на сотрудничество. Пусть говорит!
Француз смотрел на мучения своего же сына, но никак не решался выдать тайны своих же сослуживцев. Редко встречалась такая преданность у ополченца, но Тавингтон не хотел отпускать канадцев просто так. Нужно было вытянуть из них хоть какую-нибудь малейшую информацию. На эту картину отцовских духовных мучений глядели практически все англичане, сразу позабыв о тушении пожара.
– Non… – пробубнил наконец, француз.
– Нет? – удивился Тавингтон. – Тогда я убью его?
Он перехватил мушкет в руках и направил дуло прямо в лицо юнцу. Глаза того наполнились страхом, он живо забил ногами по земле, выбивая из-под себя грязь. Для пущей наглядности драгунский капитан вдавил ствол в щеку лягушатника, прижав голову к земле.
– Последний раз предлагаю: говорите, где французы, и он остаётся живым, даю слово, – твёрдо сказал Тавингтон.
Бордон, затаив дыхание переводил предупреждение командира. Отец не давал ответа, продолжая тревожно смотреть на сына. Чарльз ждал пять секунд, после чего сказал:
– Как ему угодно!
Палец взвёл курок. Парнишка, молясь, закрыл глаза, чтобы не видеть собственной смерти. Это была самая долгая секунда в жизни у всех, кто наблюдал за происходящим.
– Arrêtez! – вдруг выкрикнул канадец, жалобно скользнув взглядом на Тавингтона. Тот надменно перевёл глаза на него и наигранно приоткрыв рот смотрел на француза.
Отец, глянув на сына, начал еле слышно что-то бормотать, и Бордон тут же переводил:
– Говорит, их экспедицию вел некий лейтенант Гаспар Жозеф Шосегро де Лери и некий Жюльен Дюкасс. Ополченцев и индейцев было около сотни, регулярных – шестьдесят, а колониальных солдат около полутора сотни. После устроенной рези де Лери решил разделить войско на три группы и добираться разными маршрутами… помедленнее, прошу… Они с сыном остались, чтобы набрать добра и прокормить семейство. Просит пощадить хотя бы сына…
Бордон закончил переводить. Пленный француз вдруг начал рыдать и повторять одну и ту же фразу – мольбу о пощаде. Тавингтон продолжал все также хладнокровно смотреть на него, после чего, кивнув на раненого юношу, сказал:
– Это ничтожество напало на меня. Я должен наказать его.
Он снова положил палец на спусковой крючок, как его тут же окрикнул Бордон:
– Но сэр! Вы обещали ему, что оставите сына в живых! Вы дали слово!
Тавингтон вновь поднял взгляд на энсайна. Тот стоял, сжав кулаки, смотрел на своего капитана такими же молящими глазами, как смотрел на него француз. Чарльз оглядел всех стоящих в округе. Абсолютно каждый затаив дыхание смотрел, чем же закончится эта ситуация.
– Да будет вам, капитан, – бросил кто-то из толпы. – Пощадите мальца, он же юный совсем!
– Щадить француза? Он же наш враг! – кричали в ответ.
– Но он совсем зеленый ещё, ты посмотри! Бороды-то ещё даже нет!
Тавингтон продолжал держать палец на крючке. Он посмотрел ещё раз на Бордона, на рыдающего отца, который неутомимо молился, на раненого юнца. И будто что-то внутри его души проснулось, пробуждая милосердие. Злость за неудавшееся покушение отступила, капитан проникся жалостью.
Приняв решение, он убрал от лица юноши мушкет, убрал сапог с его груди.
– Перевяжите этого мерзавца, да отправьте их с отцом куда-нибудь, – приказал он пехотинцам и обратился к драгунам:
– Седлайте коней, поскачем в погоню!
Глава 18. Притеснения Гуса
Уильям сидел за письменным столом в доме Калеба и скреб концом пера, обмоченным в чернила, по пергаменту. За окном день постепенно сменялся на вечер, и тогда, побеспокоившись о зрении, юноша зажег свечу. Когда, наконец, выдалась свободная от службы минутка, Дэниелс решил посвятить её очередному письму к сестре в Лондон. Сдвинув разбросанные Калебом по столу книги и обрезки тканей, он сел писать, и вот уже около часа строчил строчку за строчкой. Поставив пером жирную точку, ознаменовавшую конец работы, он взял письмо в руки и, откинувшись на спинку жесткого стула, принялся перечитывать свою писанину: