– Ах, давненько я не видал судью Ричарда Дэниелса, – вспоминал Монро, откинувшись на спинку стула. Друг с другом они не были знакомы и дружбы не водили, но случалось встречаться на званых вечерах в усадьбе губернатора Ширли. Полковник лишь изредка слышал из уст многих чиновников и самого губернатора, какой Ричард Дэниелс талантливый и справедливый судья. Потому и согласился с предложением, – зовите непременно своего отца, Уильям. Он нам нужен, как никогда.
Добившись одобрения на приглашение в деревню отца, юноша тут же отправился писать письмо, в котором надо было описать всю ситуацию и подобрать убедительные слова, чтобы судья точно явился в селение. Письмецо вышло на две страницы: Уильям рассказал о преступлении, собственном расследовании и сказал, что он и сельчане ждут скорого приезда отца для проведения судебного процесса. Конверт с посланием решили отправить с войсковым курьером.
Уильям был не столько рад, что дело с убийством Гуса подойдет к логическому завершению, сколько приезду отца – они не виделись с самого Рождества. Судья редко отписывал сыну о своих делах, в основном потому, что дел было много и времени на отдых едва ли хватало. В Бостоне судебные заседания с участием судьи Дэниелса проходили буквально чуть ли не каждую неделю. Судили торговца, который подрался с пограничными солдатами из-за пушнины. Судили чиновника, попавшегося на коррупции. Судили горожанина за отказ платить сборщикам налога положенные деньги. Но чаще всего Ричард Дэниелс помогал властям успокаивать тех бунтующих, кто не раз собирался с толпой у Капитолия или Ратуши. Судью любили за то, что несмотря на свое положение в высшем обществе, он не брезговал дружбой и с простолюдинами, снисходя до фермеров. Многим Ричард оказывал поддержку и помощь, становился теплым другом, и его то и дело главы семейств звали поужинать в семейном кругу. В последнее же время отец писал всё реже и реже.
На следующий же день на рассвете Ричард Дэниелс самолично явился в деревню. Он приехал на повозке один, ожидая, что сельчане окажут ему довольно теплый прием. Однако, здесь в Коннектикуте о нем мало что слышали – городской судья практически не появлялся в провинциальных общинах. Так, в трактире шептали лишь, что полковник Монро позвал какого-то судью из Бостона для проведения суда. Дальше трактира слух и не уходил. А Уильям в свою очередь завертелся на службе, потому домой вернулся около полуночи и тут же повалился на кровать, забывшись крепким сном, и поэтому проспал приезд отца. Его разбудил громкий треп Калеба, доносившийся откуда-то из обеденной – друзья обычно принимали пищу за недлинным столом, который стоял практически у входной двери, а прихожая была одновременно и обеденной.
– …капусту вот только личинки вечно поедают, – жаловался контрабандист, перебивая стук вилок о тарелки. – Никак понять не могу, как с ними бороться. Который урожай уже псу под хвост уходит.
– Когда-то и у нас были подобные проблемы, – Уильяму почудился приглушенный голос отца. Судья говорил шепотом, чтобы не разбудить сына, – сколько мой дед кочанов не сажал, всегда в листьях червей находили. Решение этой проблемы нашли не скоро…
– Правда? А что, интересно, как вы от личинок избавились?
– От них не избавиться лишним окучиванием или какими-то порошками, – уверенно заявил Ричард Дэниелс, – надо лишь сажать её поздним летом, ближе к осени. Только тогда у нас личинки и пропали.
– То есть всего-то, сажать в конце августа? – в полный голос удивился Калеб, и судья тут же на него шикнул, требуя говорить тише, но сын уже не спал. – Черт, как же мы с Лореем не додумались!
Уильям сел в кровати, спросонья потирая глаза. Потом по привычке он прошел к тазу с водой для умыванья, ополоснул лицо и поплелся к висящему на спинке стула у письменного стола обмундированию, не обращая на визитера никакого внимания.
– Здравствуй, сын, – спокойно приветствовал юношу отец и встал из-за обеденного стола. Они вдвоем с Калебом молча наблюдали за действиями Уильяма. Дэниелс обернулся на зов и словно оторопел, будто и не знал о приезде отца. Ричард Дэниелс развел широко руки, как бы приглашая сына обняться, и тот, снова протерев глаза, но уже от воды, кинулся в старческие объятия.