– Извольте хотя бы допросить его, а затем отпустить восвояси, – почувствовав поддержку, предложил Скайлер. – Ибо глупо привести пленника в форт и отпустить его сразу.
– Пожалуй, в этом есть смысл… Да! Пускай его допросят, а потом решим, как с ним поступить, – согласился в конце концов Мерсер, устало сев в кресло.
Он снял парик с вспотевшей головы и обтер бритую лысину платком. Три офицера продолжали смотреть на него, ожидая, когда же тот соизволит их отпустить.
– Прошу меня извинить, господа, за столь неуместную резкость, – вяло пробормотал Мерсер, насаживая парик обратно на лысину. – За месяцы, проведенные в этих диких местах, я словно постепенно теряю человечность…
И он рассказал об общем положении дел. Осенью, когда Уильям Ширли покинул регион Освего, Мерсер заступил на пост коменданта цепи из трех фортов. Он сумел скомпоновать солдат на зимовку, верно распорядился пайком на душу. Единственное, чего он не учел – быстро иссекшегося жалованья. Многие работники и солдаты взбунтовались, когда узнали о невозможности выплаты им денег. Со временем ушли и торговцы из магазинов, не видя смысла торговать с теми, кто не имеет и гроша за душой. Мерсер писал в Олбани и Бостон послания с требованиями, кормя при этом обещаниями своих подчиненных. Затем разразилась эпидемия хвори, часть людей выбилась из колеи и слегла под мучениями в казармах и землянках. Заканчивалось содержимое аптеки, затем одного из самых смышленых лекарей убили под стенами форта индейцы. Начались дезертирства и забастовки, а падение форта Булл и вовсе подорвало боевую атмосферу среди защитников форта. Участились случаи дезертирства, показательные расстрелы более не приносили желаемого эффекта в глазах остальных. Из тысячи солдат в пригодном состоянии осталась лишь треть. Мерсер отписывал послание за посланием, умоляя командование прислать хоть что-нибудь в помощь гарнизону. В первую очередь он ожидал новых бойцов и транспортировку недееспособных обратно в провинцию. Положение фортов ухудшалось с каждым днем.
После собрания допросить пленника вызвался сам Уильям. Он чувствовал угрызения совести, что так чудовищно поступил с человеком, хоть это и произошло в ходе сражения. Юноша пытался хоть чем-нибудь помочь французу, самое большое, что он мог сделать – добровольно пойти его допрашивать. Ведь неизвестно ещё, кто и как обычно занимается допросами в форте. Изощренный метод добычи информации из пленника – причинить боль, да такую, что язык сам по себе начнет выдавать абсолютно все, хоть целую историю жизни.
Допрос проводился вечером в каземате, где и содержался пленник. Бедному Альфонсу развязали глаза только тогда, когда посадили за стол напротив Уильяма и комендантского секретаря, кто вел учет. Под каземат была оборудована землянка, пол и стены которой были выложены деревянными досками. У самого потолка светилась узкая прорезь с решеткой, служащая окошком. Зажженная свеча на столе после повязки обожгла глаза француза, он зажмурился. Руки его были связаны за спиной, и закрыться от света не представлялось возможным. Уильям терпеливо сидел, ожидая, когда пленник привыкнет к свету, секретарь скреб пером по листам бумаги, составляя протокол.
– Альфонс, вы в силах говорить? – перейдя на французский, спросил у пленника Уильям.
– Да, мсье… – морща лицо, ответил Альфонс. Глаза постепенно привыкали к обстановке, свет переставал казаться столь ярким.
– Хочу предложить вам следующие условия, – напрямик сказал Уильям, скрестив на столе пальцы на руках, – вы отвечаете на все мои вопросы, а я, в свою очередь, волен отпустить вас на свободу, но только если вы пообещаете, что не будете воевать против англичан в течение год. В противном случае, мы будем вынуждены перейти к крайним мерам. Вы принимаете условия?
– Да, мсье, я принимаю, – внимательно выслушав слова Уильяма, согласился Альфонс. Его опасения о длительном плене у англичан развеялись, ему стало сразу легче на душе.
– Начнем тогда с личных вопросов, – решил Уильям, и секретарь снова застрочил на отчетных листах. – Расскажите все о своей жизни. Где живете, какая у вас семья и все в том же духе.
– Мой дом находится южнее озера Онтарио, практически на границе, – начал свой рассказ француз, – семья у нас бедна и невелика: отец рыбак да матушка-травница. Я единственный сын в семье. Больше рассказывать-то и нечего…