Как и планировалось, вначале был отрывок из пьесы Шекспира. Всего в постановке участвовало несколько солдат-артистов, кто был избран Уилсоном. Любовной линии между главными героями, увы, поставить не получилось: актриса не сыскалась вовремя, а служивые попросту не желали влезать в корсет и платье, да измалёвывать свое лицо красками. Потому поставили лишь некоторые сцены, в том числе схватку Ромео с Тибальтом. По замыслу, Ромео был одет во все красное, а его противник – в синее и белое, каждый из героев олицетворял враждующие державы. После того, как финальная сцена боя закончилась, артисты вышли на поклон, и занавес задернулся. Объявили короткий антракт. Зал тут же зашумел обсуждениями игры новоиспеченных артистов. Элизабет не было с кем обсуждать – отца уже успел перехватить губернатор Нью-Джерси Томас Паунэлл, и девушка невольно подслушивала их разговор.
– Судья Кингсли, мой старый друг, – обращался губернатор Паунэлл к отцу Элизабет, – у меня есть для вас очень важное дело…
– Я готов внимать вам, господин Паунэлл, – почтенно отвечал сэр Лоуренс Кингсли. – Прошу, изложите суть дела.
– Буквально неделю назад один из бывших секретарей нашего противника губернатора Ширли попался на взятничестве, причем достаточно крупном. Я бы хотел, чтобы этот неприятный мне человек долгое время не показывался в свете.
– Какой секретарь? – не понял судья Кингсли, но тут же догадался, – ах, Александер Хопкинс! Тот самый, что весной обнародовал расходный лист губернатора Ширли на обозрение горожан? Да, скользкий тип. Но мне думалось, будто вы вели с ним дружбу. Память меня подводит?
– Вовсе нет, я действительно состоял с Хопкинсом в сотрудничестве, но то было исключительно против нашего общего врага. Теперь же, когда Ширли практически повержен, предавший его секретарь нам без надобности. А коли Хопкинс предал своего господина, то не исключен тот факт, что и мне стоит ожидать от него какой-нибудь неприятной выходки.
– Засадить господина Хопкинса на длительный срок будет непросто… – уклончиво заметил сэр Кингсли, отводя взгляд в сторону от губернатора Паунэлла. – Почему бы вам не обратиться к судье Дэниелсу? Он пользуется большим вниманием в обществе, и на слуху у всей провинции Массачусетс.
– Потому что судья Дэниелс неподкупен, – прошептал Паунэлл и положил на сиденье Кингсли мешочек монет. – Надеюсь, этого хватит, чтобы вы исполнили мою просьбу?
– Я сделаю все возможное, что только в моих силах, – с ухмылкой на лице пообещал судья, прикарманив мешочек себе.
Элизабет, дослушав разговор, мрачно посмотрела на отца – его жадность не знала границ. Половинки занавеса медленно и неожиданно для всех разошлись в стороны, а на сцене вместо прежних декораций сидели шесть музыкантов в нарядных камзолах: двое с виолончелями, один со скрипкой, двое с флейтами и один при трубе. Шум в зале тут же прекратился. На сцену вышла фигура в красном парадном мундире со скрипкой в руках, и Элизабет тут же опознала Сэмюэля. Уилсон поклонился залу, ему в ответ зашумели аплодисменты. С безмятежным выражением на лице он положил скрипку себе на плечо и приложил смычок к струнам. Плавным движением руки, прикрыв веки, он издал красивый и мелодичный звук, перетекающий в другой, а затем в целую гамму. Звучная и спокойная мелодия заполонила помещение, ввергая слушателей в оцепенение – большинство из них и не слыхивали никогда таких красивых аккордов. Офицер играл слаженно. Как ни старалась Элизабет, она не смогла определить композитора и название пьесы – музыка Сэмюэля была не похожа ни на что знакомое. Будто неизвестный музыкант взял только лучшее из менуэтов и сонат, объединив все в единый чарующий наигрыш. Партия Уилсона все продолжалась и продолжалась, остальные участники оркестра пока что молчали.
Вдруг Элизабет поймала мимолетный и ласковый взгляд полковника, предназначенный ей и только ей: тот безошибочно нашел место своей возлюбленной и поздоровался с ней выразительными глазами. А музыка сама говорила за своего исполнителя – она походила на излив души влюбленного человека. Такая же теплая и милая, такая же звучная и плавная. Элизабет все прекрасно понимала, её сердце заполонила романтическая волна. Ей вдруг захотелось оказаться в крепких объятиях Уилсона, ощутить тепло его тела, его дыхание, приложить голову к статной груди. Закончив очередной аккорд, Сэмюэль отстранил смычок от струн и поклонился публике. Затихший зал тут же разорвали овации, по их окончании оркестр дружно заиграл сюиту де Мондовиля, Баха, Доменико и других выдающихся композиторов, но для мисс Кингсли более не существовало никакой другой музыки, кроме соло на скрипке.