– У молодого господина на лицо все симптомы ангины, причем запущенной, – продолжал рассуждать лекарь, попутно обматывая корпией торс Уильяма. – Ему требуется помощь, но не моя, а лекарств, которых тут, увы, не имеется. Проще всего будет комиссовать его в кротчайшие сроки.
– Но он будет жить? – продолжал интересоваться Месрер, с жалостью глядя на ворочавшегося в муках лейтенанта. Дэниелс водил руками по постели, собирал простыню ногами, а иногда хватался пальцами за одеяло, сильно сжимая ткань.
– Будет, если оказать достойную помощь, – вынес свой вердикт врач, обтирая окровавленные руки тряпкой. – Я больше ничем не могу помочь юноше. Требуется вмешательство более толкового специалиста, чем ваш покорный слуга.
Уильяма бил сильнейший жар, он часто и тяжело дышал. Все, что происходило далее, он помнил лишь отрывками. Помнил, как его навещал Скайлер, и как полковник говорил, что бунт удалось подавить. Помнил, как на утро следующего дня глядел равнодушным взглядом в окошко у постели, наблюдая расстрел уцелевших мятежников. Последнее воспоминание, которое он забрал из Освего – то, как его клали в повозку, а затем долго-долго везли обратно в Олбани. Его комиссовали и отправили домой, в Бостон, в усадьбу отца.
Глава 29. Падение Освего
Французская армия дислоцировалась ещё весной в Наур-Бэй – местечке на восточном побережье озера Онтарио, ниже реки Святого Лаврентия. Французы под командованием капитана де Виллье стояли лагерем на берегу три месяца, делая нередкие вылазки в английские земли. Канадцы и индейцы совершали налеты на вражеские обозы, шедшие в Освего, нападали на рабочих и солдат на охоте или работах, подбирали сбежавших дезертиров и вели в свой лагерь. Однако отряд де Виллье, предназначенный для ухудшения жизни английских гарнизонах в фортах, сам находился на грани катастрофы: тяжелые атмосферные условия весны, сырость, плохое качество еды и низкий моральный дух солдат капитана также порождали дезертиров, а к середине июля почти все индейские союзники покинули Наур-Бэй, оставив от некогда тысячного войска лишь несколько сотен белых людей.
Между тем давно занесенный французский кулак, метивший на устье реки Освего, постепенно набирал мощь. 11 июля из форта Фронтенака, находившегося севернее лагеря в Наур-Бэй, прибыло подкрепление в составе двух рот полков Bearn, La Sarre и Guienne, которые прибыли в Новую Францию вместе с маркизом де Монкальмом. С подкреплением прибыл майор Дюкасс, желавший подготовить плацдарм для нанесения удара по британским фортам. Генерал-губернатор де Водрей в мечтаниях своих видел падение фортов англичан и потому переправлял в лагерь все возможные колониальные войска, состоящие из независимых морских рот. Единственный, кто оставался глух к желаниям губернатора, слыл генерал Монкальм. Чопорный главнокомандующий опасался удара по недостроенному Карильону и предпочел бы дальше ожидать мощного удара с южной стороны Великих озер, однако настойчивость де Водрея вывела маркиза из себя, и Монкальм, проклиная колониальное командование, выдвинулся в лагерь Наур-Бэй. Больше всего генерал недоумевал по поводу младшего брата губернатора де Водрея, который также должен был принять участие в руководительстве экспедицией наравне с самим Монкальмом. Отношения между главнокомандующим и генерал-губернатором начинали портиться.
К концу июля лагерь вновь насчитывал порядка трех тысяч штыков. Все офицеры и командиры успешно достигли бухты, прислали также новое пополнение союзных индейцев. Генерал Монкальм, относившийся с высокомерием к колониальным войскам и дикарским обычаям туземцев, не доверял ни тем, ни другим, постоянно окружая себя лишь регулярными солдатами из метрополии. В большом командирском шатре капитан Бугенвиль, адъютант генерала Монкальма, представлял своему господину всех высокопоставленных офицеров, приглашенных на аудиенцию к главнокомандующему:
– С капитаном де Лери вы уже знакомы, милорд, – Бугенвиль расхаживал от одного офицера к другому, представляя генералу каждого.
– Не припомню такого имени, – равнодушно ответил Монкальм, поглаживая протянутый через грудь синий кушак – вероятно он забыл тот званый вечер в усадьбе интенданта Биго. Генерал был единственным, кто выглядел представительно даже в походе: тщательно отглаженный синий мундир, полы которого доходили до колен генерала, широкий горжет, завязанный за пухлой шеей, изящная шпага в ножнах на поясе и тяжелые, уже испачканные ботфорты. Маркиз желал выделяться на фоне войск всем своим видом.