– Ну, сэр, я бы поспорил, – наконец выпрямившись, ответил Стронг, и начал говорить в полголоса, нагнетая атмосферу, будто травил страшную байку. – Слыхали ли вы об индейских духах, наводнивших леса? Поговаривают, будто существует один такой, где-то далеко на севере, страшный и свирепый. Имя ему – Вендиго.
– И что же, он витает в воздухе, как приведение, и пугает встречных одиноких путников? – Самоуверенно проговорил Тавингтон, призабывший о своем деле. – Так это, скорее, лишь преувеличенные слухи одного бродяги, проходившего по лесу и испугавшегося шороха в кустах. У страха глаза велики.
– Нет, этот дух не пугает, – отрицательно покачал головой Стронг, нагнувшись поближе к драгуну. – Он – само олицетворение зверства и жестокости! Вселяясь в человека, дух превращает его в нечто, что затем не может ничем питаться, кроме человечины.
– Оставьте свои страшилки при себе, мистер Стронг, – попросил майор, которому наскучили размышления о верованиях индейцев. – Уж лучше рассказали бы вы мне о ваших весенних событиях, поднявших нешуточную шумиху. Я бы с удовольствием послушал.
Оживленный дивной просьбой, трактирщик отпил глоток из кружки и принялся за рассказ. Поведал о капитане Гусе и его тиранской политике, о том, как он насильственно забрал запасы у фермеров, прибрав их к рукам; как он убил торговца за острые слова в адрес короны, как против него поднял мятеж его же собственный помощник и солдаты, и о бесславной кончине капитана. Тавингтон внимательно слушал завораживающий рассказ, а с ещё большим интересом слушал о поиске убийцы капитана. Когда же повествование расследования велось к развязке, в трактир ворвался Бордон с ещё одним драгуном. Запыхавшийся лейтенант вертел головой, выискивая командира, и, заметив того, подбежал к столу.
– Майор Тавингтон! – Не переведя дух, пыхтя, обратился к нему Бордон с улыбкой на круглом лице. – Мы его взяли, сэр! Мы взяли шпиона!
Тавингтон разом соскочил с места, надевая на голову лежащую мгновение назад на столе каску.
– Где его взяли? Одного?
– На северной стороне, в ста ярдах от селения, – ответил помощник, отдышавшись. – Пока что поймали только одного, за вторым бросились в погоню, но тот, кого схватили, чертовски подходит под описание фермера: длиннополая куртка, широкая шляпа и густая борода…
– Ведите узника в амбар, – властно приказал майор и направился к выходу из трактира.
Пришедший с Бордоном драгун выскочил наружу, бросившись к своим товарищам, поймавшим шпиона, передавать приказ командира. Чарльз же брел решительным шагом и в глубине души ликовал. Ему не терпелось поскорее повесить подлеца, да похвастаться перед полковником Уилсоном, который насмехался над затеей драгуна. За такую услугу, его, возможно, представят новому главнокомандующему эрлу Лаудену. А это почести, уважение, внимание дам и знати.
В мыслях представляя, как все разом оказывают благодарность, Тавингтон практически в кромешной темноте дошел до амбара, двери которого стояли распахнутыми настежь, а внутри парочка служивых из драгунского отряда ставили посреди постройки стол да два стула по разные стороны. Фонари, висящие на двух столбах, которые служили опорой амбара, ярко освещали помещение. Чарльз в ожидании привода схваченного шпиона уселся на один из стульев, положив на стол заряженный кавалерийский пистолет на случай, если пленник вырвется и решит бежать.
Вскоре в высоком дверном проеме показались три фигуры. Две из них определенно были драгунами, а третья, шагавшая между ними, принадлежала, как видимо, шпиону. Его вели под руки, но он особо не сопротивлялся, и вскоре три силуэта вышли на свет. Узника силой усадили на стул, и Тавингтон принялся оглядывать его лицо: круглые щеки покрывались румянцем, под глазом зиял свежий синяк, оставленный буквально несколько минут назад, отросшая до середины шеи темная и неухоженная борода вилась кудрями книзу. Больше всего Чарльза поразило то, с каким спокойным выражением сидел перед ним шпион – не присутствовало ни страха в глазах, но хладнокровное молчание. Он наоборот широко улыбался и посмеивался, приговаривая:
– Господа, это явно какая-то ошибка. Я не шпион, я ведь даже писать не умею!
Тавингтон анализирующим взглядом глядел на чудного мужчину, которого ему привели. На вид он был лет двадцати пяти или двадцати шести, но лицо и смех играли ребячеством.