Имея в виду опасность прельщения при пользовании сердечной молитвой мирянами, еп. Игнатий считает, что они могут совершать Иисусову молитву или как устную, или же в сочетании устной с «умною».
«Первым образом, — говорит он, — могут и должны заниматься Иисусовой молитвою не только монахи, живущие в монастырях и занятые послушаниями, но и миряне. Такая внимательная молитва может назваться и умною и сердечною, как совершаемая часто одним умом, и в тщательных делателях всегда при участии сердца, выражающимся чувством плача и слезами по причине умиления» (свят. Игнатий Брянчанинов. Б II, 257).
«Так страшна эта вещь, т. е. молитва не просто умная, но действующая умом в сердце (сердечная), — что и истинные послушники всегда находятся в страхе и трепете, боясь и трепеща, чтоб не пострадать в этой молитве (от) какой–нибудь прелести. Тем более мирским людям, жительствующим без послушания, если они от одного чтения книг понудятся (на эту) молитву, предстоит опасность впадения в прелесть» (преп. Паисий Величковский. Б II, 260).
Как мы увидим далее, опасения этих двух близких нам по времени духовных руководителей идут от древних Отцов. Как говорили они, высшая степень этой молитвы есть «меч Божий», и именно поэтому они опасались, что, вместо поражения врагов, он будет употреблен на самозаклание. Но удивительно не это справедливое опасение, а то, что несмотря на него, все они — и древние, и новые Отцы — упорно и настойчиво все же учат этой молитве. Точно какая–то величайшая опасность для человека, провидимая ими, ощущаемая ими, понуждает их пренебречь опасностью меньшей. Это величайшая опасность в том, что в мире совершенное скудеет память Божия: В эпоху казалось бы полного внешнего благополучия православной Византии, в 14 веке, св. Григорий Синаит не нашел на Афоне почти ни одного монаха, который бы знал сердечную молитву Иисусову и жил в ней. Все уж переходило на внешность и все больше забывалось то истинное, внутреннее, пламенное единение с Богом в благодатной молитве, о котором все учение древних Отцов.
Человек обретает в непрестанной молитве искомую им краткость, и, в то же время, ища своих собственных теплейших слов к Богу, он в тих, не им составленных словах, находит свое самое нужное и свое самое собственное: исповедание Христа — Богом, а себя — грешником, к Его любви взывающим. Основание молитвы — земля ее — полнейшее смирение, восхождение ее или небо — любовь Божия.
«Начало всякого боголюбезного действования есть с верою призывание спасительного имени Господа нашего Иисуса Христа… и с сим призыванием мир и любовь» (бл. Каллист и Игнатий. Д V, 337).
«Память о Тебе греет душу мою, и ни в чем не находит она покоя на земле, кроме Тебя, и потому ищу Тебя слезно и снова теряю, и снова желает ум мой насладиться Тобою... Кто любит Господа, тот всегда Его помнит, а память Божия рождает молитву. Если не будешь помнить Господа, то и молиться не будешь, а без молитвы душа не пребудет в любви Божией, ибо через молитву приходит благодать Святого Духа» (авва Силуан. ЖМП, 1956, № 1, 2, 3).
«Таково свойство любви! — она непрестанно памятует о любимом, она непрестанно услаждается именем любимого. Имя Господа — паче всякого имени: оно источник услаждения, источник радости, источник жизни» (еп. Игнатий Брянчанинов. Б II, 252).
Укореняя в себе, всей своей жизнью, исполнением всех Евангельских заповедей любовь–память Божию, человек тем самым неизбежно будет идти к тому, чтобы укоренять в себе непрестанную молитву–любовь. А когда любовь этой молитвы оскудевает и молитва становится суха, как сухие травы в пустыне, человек все продолжает в своем смирении идти по этой пустыне к любви Божией, к светлым водам благодати. Любовь–память рождает молитву, без труда молитвы душа не пребудет в памяти–любви. Вот почему Отцы саму молитву называли «памятью Божией»: в их святом совершении она была уже вполне и памятью, и любовью к Богу. «Монах, — говорили они, — должен меть память Божию, предваряющую дыхание».
«Память Божия или умная молитва, — говорит св. Григорий Синаит, — выше всех деланий, она есть глава и добродетелей, как любовь Божия» (Д V, 247, 241, 242).