Нелегкая была работа — копать могилу. Ма лежит под тем же мескитовым деревом, на котором нашел свою смерть отец. Па объяснил мне, почему похоронил ее здесь: душа должна покоиться в таком месте, где сможет укрыться зимой от стужи, а летом от зноя.
Он называл этот уголок мирным, и я знаю, что он и сам хотел бы лежать здесь. Роя могилу, я взмокла как свинья, и меня не отпускала мысль, что мерзавцы гуляют на свободе, пока я тут кидаю лопатой землю. Но па заслужил настоящие похороны. Больше всех на свете заслужил, чтобы его память почтили как положено.
Когда я перекатила тело в яму, оно приземлилось на бок, а руки-ноги развернуло под неестественным углом, как у сломанной куклы, — но, по крайней мере, па лежал лицом к маме. Так он и будет спать целую вечность, не сводя с нее глаз. Я забросала его землей, потом соорудила деревянный крест. Перочинным ножом вырезала: «Генри Росс Томпсон, умер 6 июня 1877 года», потом лопатой вбила крест в землю и, ни разу не оглянувшись, поскакала в Прескотт.
— Еще? — спрашивает бармен, глядя на мою пустую стопку.
— Еще, — киваю я, но на этот раз не пью. Две первые порции притупили боль, но мозги мне еще понадобятся. У меня за спиной старатели жалуются друг другу на неуловимое золото и сетуют, как сложно нынче заполучить участок с богатой жилой. Справа пара вояк из форта Уиппл храбро костит апачей. И еще девицы — эти, вихляя бедрами, снуют между мужчинами, подбирают повыше юбки и вываливают грудь напоказ, наклоняясь над столами.
Я им почти завидую. Под тугой повязкой, которой я замотала себе грудь, чтобы не топорщилась под рубашкой, кожа зудит просто адски. Снова скребу ребра, понимая, что деваться все равно некуда. Мы с па каждую неделю приезжали в Прескотт за припасами. И хотя прежде и ноги моей не было в «Кварц-Роке», сегодня лучше не рисковать. Еще не хватало, чтобы меня признали, когда руки чешутся довершить задуманное.
Я проверяю отражение в зеркале.
К ублюдку направляется шлюха. Она наклоняется и что-то ему говорит, но слов не разобрать. Он недовольно ворчит. Шлюха хмурится, затем все равно обнимает его рукой за шею и втискивается подлечу на колени.
— Я же сказал, не интересуюсь! — рычит он и спихивает ее.
— Ой, да брось! Не будь злюкой! — Она заламывает парню шляпу на затылок, и я мельком вижу его глаза-бусинки: припаренные, злые, сияющие демоническим блеском. — Даже в воскресенье не грех повеселиться.
Девица тянется к лацканам его куртки, собираясь поднять ублюдка на ноги и увести в задние комнаты, но нечаянно задевает рукой рану на животе.
— У тебя кровь, — говорит она, глядя на испачканные красным пальцы. И снова поворачивается к нему: — Господи, да ты…
Он с размаху бьет шлюху по лицу тыльной стороной ладони, она отлетает и врезается в стол золотоискателей. Стаканы с грохотом сыплются на пол; игральные карты белыми лепестками кружат в воздухе. Мужчины видят след от удара на щеке девицы и вскакивают.
Бандит первым выхватывает револьвер. Золотоискатели застывают как вкопанные. Вояки в мундирах напряженно замирают. Неподвижность накрывает салун тугой волной, как жара в прериях, а я тем временем изо всех сил делаю вид, будто меня интересует только стопка, зажатая в кулаке.
Держа всех на прицеле, чертов сукин сын, хромая, отступает к дверям. Он не спускает глаз с мужчин, а те не решаются достать оружие. Выпивка в воскресный день — это одно, перестрелка — совсем другое.
Он выскальзывает на улицу. Как только замирают створки дверей, салун снова оживает. Шлюха поднимается с пола. Золотоискатели водружают стол на место.
Я бросаю монеты на стойку и выхожу за ублюдком.
— Будь осторожен, малец, — говорит мне вслед бармен.
Не проронив ни слова, я толкаю дверь салуна.
Жара тут же наваливается всей тяжестью, будто стремясь задушить; белая пыльная улица мерцает, точно лунная дорожка. Блики на стременах и сбруях лошадей, привязанных вдоль Виски-роу, подмигивают мне. Будто знают. Будто подначивают меня.
Я поворачиваю за угол вслед за сукиным сыном. Тот направляется к нужнику и скрывается внутри.
Во дворе тихо. Ни ветерка.
Осторожно подкрадываюсь ближе, еще ближе. И вот я уже могу разглядеть каждую трещину на хлипкой двери отхожего места. Готова поклясться, что чувствую запах пота и крови мерзавца по ту сторону двери.
Револьвер на поясе нашептывает мне: «Убей его, отомсти за па. Убей его, убей, убей».
Достаю кольт правой рукой, левой тянусь к двери. Делаю вдох и настежь распахиваю дверь. Не успевает она шваркнуть мне по плечу и снова захлопнуться, как я уже держу гада на прицеле. Он сидит на толчке, не спустив штанов, но расстегнув рубашку. Осматривает рану, тычет пальцами в кожу вокруг нее. Мне видно только кровавое месиво в левой части живота; кровь уже пропитала пояс штанов.