Помнишь, я рассказывал тебе о человеке, которого спас в горящем Ершалаиме? О старом канаим с припрятанной в рукаве сикой? Тогда он поведал мне о Иешуа Га-Ноцри, которого считали машиахом последователи – невероятная история, очевидцем которой ему довелось быть, история с распятием, исчезновением тела, воскрешением…Я почти забыл о нем за прошедшие годы, но вот незадача – в последнее время он все чаще мерещится мне сидящим в старом кресле напротив. Я вижу его как живого, узнаю, хотя со времени нашей встречи прошло так много лет, что черты его лица практически стёрлись из моей памяти, и мы беседуем. И разговоры наши все больше о войне, о погибших друзьях, о городах, лежащих в руинах, о былой славе.
Мой новый секретарь – Саул, тот, которого я нанял взамен умершего Прокла, недавно рассказал мне об очень популярном в нынешнее время среди самых разных сословий машиахе минеев (они зовут его на греческий манер – Христос). Подозреваю, что мой секретарь и сам относится к почитателям этой религии, хотя после того, как мудрецы из Ямнии признали учение Иешуа ересью, а римляне объявили на минеев беспощадную охоту, говорить о своих убеждениях стало немодно и небезопасно – вот он и не говорит. И, слушая Саула, я вдруг задал себе вопрос: «А кем был для Га-Ноцри и его людей мой давний гость?».
Я все силился найти ему место в той давней кровавой драме и не находил его. Ученик? Но в словах его не было униженного поклонения перед чужой волей! Предатель, носивший одинаковое со спасенным мною зелотом имя? Но предатель, согласно повествованию, сам нашел свою смерть в петле после гибели Га-Ноцри! Кто же был он, тот старик? Откуда ему были известны такие подробности? Увы, ничего уже нельзя узнать… Свидетелей тех событий давно уже нет в живых, и, хотя в архивах тайной службы прокуратора обязательно сохранились записи по делу бунтовщика из Назарета, кому теперь захочется искать их среди старых пергаментов? Но то, что нельзя подтвердить, всегда можно домыслить! И спустя несколько лет, когда пропасть между «тогда» и «сегодня» станет для большинства живущих непреодолимой, никто не отличит правды от вымысла!
Если я делал это ранее, почему не смогу сделать сейчас? Рука моя дрожала в нетерпении, пальцы сжимали стило, мне так хотелось начать новую книгу, в которую вошли бы услышанные мною истории, и назвать ее «Ожидание машиаха». Это была бы книга о победах и поражениях, о несбывшихся надеждах, о вере в чудо, которая так свойственна нашему народу. Книга о многих сотнях лет, проведенных в молитвах и скитаниях, потраченных в попытках уговорить Яхве послать нам избавителя, вместо того, чтобы все эти годы искать понимание и согласие между соотечественниками. Возможно, что её никто не стал бы читать, но, что если следующие поколения догадались бы искать спасение в единении?!
Я был готов распрямить затекшую спину и найти чистые, ни разу не смытые пергаменты, которые перед смертью накупил мой верный грек Прокл, и тут же приняться за дело, но…
Я слишком стар, чтобы начинать новую книгу. Я устал. Я одинок – и это душит меня. «Ожидание машиаха» никогда не будет написано, хотя…это была бы еще одна хорошая книга. Лучшая моя книга. И уж наверняка последняя.
Знаешь, я подумал, что если Яхве одарит меня своей милостью, и я дотяну до холодов, то зимой, после праздника солнцестояния, попробую начать писать. А там – будь что будет!
Я рассказываю тебе это, сын мой, не для того, чтобы оправдаться – тут между нами давно полная ясность. Просто мне очень хочется, чтобы в твоей душе родилось хоть что-то, похожее на понимание. Понимание рождает прощение, которого я давно не жду, на которое уже не надеюсь. Ни одного письма за столько лет. Ни одного письма. Я виноват перед вами, дорогие мои, но нельзя же казнить человека вечно! Я уверен в том, что рано или поздно твое сердце смягчится, и ты напишешь мне хотя бы несколько строк.
А если дозволено мне будет помечтать, то самой большой радостью для меня было бы увидеть вас с братом перед этой зимой, побыть с вами несколько дней и отпустить вас назад с легким сердцем. Подумай над моей просьбой, сынок. Потому что предчувствую я, что эта зима станет для меня последней.