Так завершилось знаменитое четырехдневное сражение в лесу Дух{40}. Белые были разбиты наголову. Бежать удалось только самому барону с небольшой свитой: его выручила гроза. Много белых погибло, многие сдались в плен. Отряд, подобравший Дугара, прочесывал лес, вылавливая уцелевших после боя врагов. Выполняя задание, отряд и наткнулся на Дугара.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Маленькое кирпичное здание военного госпиталя. В тесных, переполненных палатах воздух тяжелый, спертый. Дугар берет костыль и, постукивая по деревянным ступеням крыльца, спускается во двор. На длинной скамейке под окнами уже сидят раненые. Дугар ковыляет к скамейке. Раненые сдвигаются, освобождая для него место с краю.
— Ну, как нога у малыша? — улыбается Сухбат.
Дугар очень не любит, когда его зовут «малышом», но не подает вида.
— Ничего, лучше, — отвечает он как можно небрежнее. Тяжелый перелом ноги и большая потеря крови очень долго не давали ему подняться. Госпиталь был русский, но принимал и монгольских цириков. Несколько раз менял он свое расположение, однако после взятия монастыря Дайчин-вана вот уже месяц оставался на одном месте. Здесь же, в монастырском поселке, разместился и штаб армии западного направления. Цирики добивали остатки белогвардейских банд, все спокойнее становилось на монгольской земле. Шла молва, что после боя в лесу Дух барон Унгерн хотел перейти русскую границу, но натолкнулся на красный разъезд. После этого он сперва метался по Монголии, словно бешеный пес, а потом был арестован. Но слишком уж много разноречивых слухов доходит до госпиталя — не всегда поймешь, где правда.
Первое время Дугар просился домой, к отцу. Но врач объяснил ему, что рана серьезная и что, если он не хочет остаться без ноги, надо повременить. Дугара навещали однополчане, приезжал и Даш.
Дугар очень скучал. В палате было душно, пахло незнакомыми лекарствами. Поэтому, едва поднявшись с постели, он стал выходить во двор и проводил там целые дни. Знакомых у него не было, если не считать недавно прибывшего Сухбата. Тот был легко ранен в руку и разгуливал по всему госпиталю, балагурил, заводил товарищей. Один из местных жителей, то ли родственник Сухбата, то ли старинный его приятель, постоянно его навещал. Никогда не приходил он с пустыми руками, в сумке всегда полным-полно разной снеди — жирное, вкусное мясо, сливки, творог, чего там только не было! Все эти лакомства Сухбат щедро делил с товарищами. Для Дугара он приберегал все самое вкусное и не переставал твердить, что они неразлучные боевые друзья. Угощение Дугар съедал, но грустил по-прежнему. И теперь, когда Дугар сел на скамейку, Сухбат, заслонясь от солнца левой рукой, спросил:
— Что это ты, малыш, всегда такой, словно тебе свет не мил?
В голосе Сухбата слышалось неподдельное сочувствие, и Дугар, помолчав, ответил:
— Совсем я извелся: не знаю, жив ли отец…
Сухбат понимающе кивнул.
— Какая бы ни была забота, а надо держать себя в руках. Иначе не поправишься. Мужчина должен быть терпеливым, на то ведь он и мужчина! Если кто из знакомых поедет в ваши края, попросим разузнать о твоем отце.
Дугар приободрился. Громко скрипнула калитка: к Сухбату пришел его постоянный посетитель с тяжелой сумкой в руках. Дугар смотрел на ясное небо, стараясь не вслушиваться в чужой разговор, но слышал каждое слово.
— Куда же вы направитесь после лечения, уважаемый Сухбат? — спрашивал низкий, приятный голос.
— На родину скорее всего… Отец, наверное, совсем истосковался. Все думает: что-то там с его сыном? — глуховато отвечал Сухбат.
— В такие времена всякое может случиться, — пророкотал бас. — Вполне понимаю беспокойство вашего отца.
— Вероятно, конь для меня найдется? Если только белые или гамины всего не отняли.
— Конь у вас будет, и не один.
— Как так?
— Еще весною я занимал деньги у вашего отца. Обещал вернуть лошадьми. Вот случай и представился.
— Вон оно что! Сколько ж коней?
— Пятнадцать.
— Слишком много. Придется тебе их продать. Может, я сперва поеду в Ургу, мне понадобятся деньги.
— Но ведь ваш отец заказывал этих лошадей для уртонной службы.
— Все равно продай. В столице я сумею купить не хуже, — настаивал Сухбат.
— Как знаете. Мои кони тоже хороши. — В голосе говорящего послышалась обида.