— Ах, вот оно что! Хорошо, разрешаю. Сроку даю тебе два дня.
Не помня себя от радости, Дугар схватил винтовку и направился к воротам.
— До свиданья! — обернулся он к русским.
— Всего хорошего, — откликнулись те, не понимая, почему он так поспешно уходит.
Первым делом Дугар разыскал сопровождавших делегацию служителей уртонной станции, попросил уздечку, седло, сумку. У знакомых в поселке одолжил коня — и в путь.
Дорогою Дугар вспомнил, как они с Егором пробирались темной ночью по безлюдной степи, вздрагивая при каждом шорохе. Если бы судьба снова свела их вместе!.. От Даша Дугар знал, что отец жив и здоров, и потому испытывал одну лишь радость, не омраченную ни малейшей тревогою. Хорошо бы уговорить отца переехать в Ургу! Но едва ли он согласится. К тому же на жалованье Дугара вдвоем не прожить.
Конь бежал бодро, и вскоре показались заросли ивняка. Все здесь знакомо Дугару, все! Сколько раз видел он во сне эти зеленые кусты на речном берегу, этот отлогий пригорок, где приютилось несколько юрт! И вот сон, точно в сказке, оборачивается явью! Вдали уже маячат кусты остролистого ежевичника; один куст особенно высок и раскидист. Местные жители почитают его священным и разукрашивают разноцветными ленточками. Дугар придержал коня. Так и есть: висят на ветках и старые, выцветшие лоскутики, и новые, недавно привязанные, радуют глаз яркими красками. Дугар заторопился сильнее прежнего, подстегнул коня, и тот, обиженно прижав уши, понесся галопом. Вот и знакомая падь, по ее склонам пасется скот. А у подножия горы четыре юрты. «Вот та, маленькая, справа — наша», — думает Дугар и от нетерпения приподнимается в стременах. На лай псов выскакивает из маленькой юрты человек, прикладывает ко лбу руку козырьком и всматривается в приближающегося всадника. Узнает, как видно, отец сына, шагает, потом бежит ему навстречу. Еще быстрее летит конь, как птица, распластывает над землею сильное тело. И вот уже Дугар крепко прижимает отца к груди.
В первые минуты оба не произнесли ни единого слова, только неотрывно смотрели друг на друга, и слезы радости текли по щекам. Вышли араты из соседних юрт, обступили их. Старый Ульдзий приник головой к плечу сына, и Дугар вдруг заметил, что отец словно бы стал меньше ростом.
— Ну, вот ты и вернулся, — тихо промолвил старик. — С приездом, сыночек.
Дугар отвечал отцу, здоровался с земляками — и его не покидало ощущение какой-то призрачности всего происходившего. И, однако, это была явь! Кто-то разнуздывал его коня и ставил у коновязи. Кто-то приглашал его в гости. А Дугар все не мог тронуться с места. Долго бы он еще так простоял, если бы Ульдзий не сказал ему:
— Пойдем в юрту, сынок, чего это мы все стоим.
В старой юрте все было по-прежнему. Готовя угощение, Ульдзий то и дело поглядывал на сына. Только в прошлом году дошла до него весть, что Дугар жив. И старик ждал его дни и ночи, на любой шум выбегал из юрты и наконец дождался! А Дугар всматривался в лицо отца. Давно уже минуло ему шестьдесят, морщины бороздят лоб и щеки, но по-прежнему молодо блестят глаза. «Долго еще проживет мой отец», — радостно говорит себе Дугар… Пили чай. Пили долго, до горячего пота. Дугар рассказывал, как проводил до границы Егора, как после воевал с белыми, как был ранен и лежал в госпитале. Рассказывал и о нынешней своей жизни в Урге. В юрту набились соседи — все население маленького аила пришло послушать Дугара.
— Значит, ты воевал на стороне Народной партии? — спросил один старик.
— Конечно! Партия защищает таких людей, как мы с вами, почтенный. Прошли те времена, когда мы были рабами. Теперь у всех равные права. Любой бедняк может стать во главе хошунного управления.
Араты дивились рассказу Дугара, часто перебивали его вопросами. Кто-то робко осведомился:
— А это правда, что человек, вступивший в партию, должен убить отца и мать?
Не успел Дугар возразить, как кто-то еще добавил:
— Партийцы забыли религию своих предков и сжигают священные книги. Вот как!
— Красные стараются нас одурачить!
Дугар широко улыбнулся:
— Ну и темный же вы народ! Все, что вы говорите, — сплошной вздор! Наш гэгэн принял пост первого министра в новом правительстве. Разве бы он это сделал, если бы партийцы так поступали с родителями, с религией? Я сам приехал звать гэгэна в Ургу, и он сразу согласился. А когда узнал, что я стал цириком, при всех меня хвалил.
Но не так-то легко было в первом же споре переубедить аратов: слишком уж много глупостей вдолбили им в голову богачи и князья. Последовал новый вопрос, столь же нелепый: