— Некогда нам ловить вашу лошадь — сами поймаете. Пропустите машину — у нас неотложное государственное дело.
— Не пропущу! — истошно вопит лама.
Военный сердито выхватывает револьвер и размахивает перед носом у толпы, которая уже угрожающе шумит вокруг них. Толпа — врассыпную.
— А ты, водитель, поосторожнее. Смотри все-таки, куда едешь, — выговаривает военный Дугару.
Чтобы сократить путь, Дугар возле Красного моста съезжает на лед; вот и Зеленый дворец. Военный отлучается надолго. Наконец он выходит, ведя за собою ламу. Оба садятся в машину. Военный показывает Дугару дорогу; вскоре они приближаются к небольшому русскому домику, у дверей стоит вооруженный часовой.
Военный велит Дугару возвращаться в гараж и вместе с ламою проходит в дом.
Мутное и пасмурное, непохожее на вчерашнее, вставало над Ургой утро. Было сумрачно, как вечером, синее небо застлали облака. В гараже кипела работа, шоферы прогревали и чинили моторы. Внезапно во двор вбежал Дэгэху.
— Товарищи! — крикнул он срывающимся голосом и бросился на землю, кладя поклон, точно в храме; его окружили шоферы; наконец Дэгэху поднял голову. — Осиротели мы, товарищи. Великий жанжин Сухэ-Батор скончался!
Инструктор Кононов стащил с головы меховую шапку, монголы последовали его примеру. Дэгэху поднялся с земли; лицо его было искажено болью.
— Лучше бы смерть взяла меня, — выговорил он с трудом. — Поклянемся же, товарищи, что достойно продолжим дело Сухэ-Батора!
— Клянемся!
— Сейчас, в эту пору испытания, мы должны особенно тесно и надежно соединиться вокруг Народной партии и нашего правительства.
Дэгэху ушел, но люди долго не могли вернуться к работе; наконец инструктор Кононов сказал:
— Наша потеря безмерно велика. Но тем лучше должны мы работать теперь, чтобы никакой враг нас не сломил. Дугар, ты ведь член Народной партии, в ее рядах сражался за новую Монголию. Значит, ты продолжаешь дело Сухэ-Батора. Сухэ-Батор умер, но созданная им партия осталась, осталась народная власть. И мы, советские люди, мы — с вами.
Дугар слушал Кононова и только кивал головой. А слезы так и бежали у него из глаз.
Когда-то, при царизме, Кононов за революционную пропаганду был сослан в Сибирь. Ему удалось бежать в Монголию. Почти десять лет прожил он среди монголов. Он свободно объясняется по-монгольски, обучает монголов шоферскому делу. Его так и называют — «багша», что значит «учитель».
Три дня спустя хоронили Сухэ-Батора. Вся столица погрузилась в траур. На похороны вышел весь ургинский гарнизон. Дугар, Сухбат и Дэгэху по праву заслуженных бойцов шли в первых рядах. У всех троих было немало товарищей среди цириков, но вместо приветствия они обменивались лишь горестными взглядами. Бывалые воины, которых не страшила никакая опасность, плакали, как дети. Торжественно и скорбно играл оркестр. На площади цирики и красноармейцы вытянулись в две бесконечные шеренги. Восемь человек на красном шелковом полотнище пронесли между шеренгами гроб и поставили на орудийный лафет, запряженный восьмеркой лошадей. Возле катафалка стали в почетном карауле члены Центрального Комитета партии, члены правительства, представители советского посольства. Военный перед гробом держал на вытянутых руках ордена и медали Сухэ-Батора, приколотые к бархатной подушечке. Другой военный, за катафалком, держал в поводу верного буланого коня главкома. Под траурные звуки оркестра процессия тронулась, направляясь в восточную часть города. Не запомнит столица Монголии другого столь же величественного шествия!
У подножия горы, в месте, носившем название Нарын-эх, что значит «Солнечный источник», гроб бережно сняли с лафета и поставили на деревянный постамент. Вперед выступил народный герой Монголии Хатан-Батор Максаржав, и над склоненными головами поплыл его низкий голос:
— Правительство Народной Монголии выражает безграничную скорбь по случаю ухода из жизни великого защитника народа, жанжина Сухэ-Батора… — Голос прервался, и Хатан-Батор некоторое время молчал, пока не овладел собой. — Мы пойдем твоим путем, товарищ Сухэ-Батор…
Четко звенели в морозном воздухе слова торжественной клятвы. В эту минуту народ Монголии присягал на верность революции, на верность делу, за которое боролся неустрашимый главком Сухэ-Батор. Потом со словами прощания выступали близкие друзья Сухэ-Батора. Мороз все крепчал, но люди словно не чувствовали холода, и слезы на щеках замерзали, превращаясь в льдинки. Гроб опустили в могилу, трижды прогремели орудийные залпы, еще громче, еще надрывнее зарыдал оркестр.