Дэгэху подозревал, что Сурэн мог рассказывать о нем своему зятю: во времена гаминов они с Сурэном встречались не раз. И еще одна мысль не давала ему покоя: что, если кто-нибудь из тех, кого он арестовывал, остался в живых и может его разоблачить? Так он и жил — в вечном страхе. Впрочем, это не мешало ему воровать на службе по мелочам — выписывать фиктивные накладные, припрятывать запасные части. Краденое добро росло, умножалось. Незадолго до разговора с Базаром Дэгэху ездил по западным аймакам, и его очень обрадовало, что в своих затаенных мечтах о старом времени он не одинок…
Базар долго не мог опомниться. Ему очень хотелось рассказать обо всем Дугару, но, помня наказ начальника — хранить партийную тайну, он молчал. Дугара, однако же, стал избегать. Когда Дугар отмечал рождение сына, к нему пришли все товарищи — все, кроме Базара. Однажды — это было уже в начале декабря — Дугар приехал на почтовую базу и столкнулся с Базаром.
— Где ты все пропадаешь, Базар? Скоро совсем нас забудешь, — укоризненно сказал он. — А мы с Егором часто тебя вспоминаем. Так что же все-таки случилось?
Паренек насупился и смотрел себе под ноги. Подошел Сухбат и вмешался в разговор:
— Некогда ему по гостям ходить. Верно, Базар?
— Нет! Неверно! — Лицо Базара вспыхнуло, он поднял голову и посмотрел Дугару прямо в глаза. — Начальник Дэгэху говорил со мною… Сказал, что вы с Егором… ну, словом, что от вас нужно держаться подальше!
Перехватив напряженный, злобный взгляд Сухбата, Базар понял, что сболтнул лишнее, спохватился, замолчал.
— Вот оно что! Не знаю, что за душой у Дэгэху, но за Егора и за себя ручаюсь: мы честные люди и партии преданы не меньше, чем Дэгэху. А ты, Базар… Не думал я, что тебя так легко обвести вокруг пальца.
Дугар повернулся и пошел прочь.
В тот же день Сухбат рассказал об этом разговоре Дэгэху.
— Сделаем так: вот заявление, тут я кое-что написал о Дугаре, а ты добавишь, что найдешь нужным. Куда передать, сам знаешь. Потом сразу же выезжай в дальний рейс. Вернешься, когда все поутихнет.
Зазвонил телефон. Начальник Дорж просил список участников дальнего рейса. Дэгэху совсем забыл об этом поручении. Но теперь оно к лучшему, что забыл, и Дэгэху аккуратно добавил еще одно имя — Сухбат.
В канун нового, 1931 года Дугар вернулся домой поздно. Насанху его ждала.
— Извини меня! Сегодня в красном уголке русские товарищи встречают свой Новый год, я заглянул к ним. Смотри, Егор посылает нашему сыну новогодние подарки.
Дугар развернул пакет с игрушками и сластями. На душе у Насанху потеплело, — как и всегда, когда она встречалась с Егором или слышала о нем. Она относилась к нему, как к родному брату, и звала братом. В минувшем году Сухбат попробовал было сказать какую-то гадость о Егоре в ее присутствии, но она так с ним объяснилась, что теперь он даже имя Егора упоминать при ней не решается.
Насанху взяла со стола печенье, откусила кусочек и тут же положила обратно.
— Что-то нездоровится мне, Дугар.
— Ты слишком много работаешь, родная, тебе надо отдохнуть.
— Нет, это не усталость. Все тело ломит, кашель…
— Обязательно сходи к врачу, — сказал Дугар с тревогой.
Спустя несколько дней Дугар снова повстречался с Базаром.
— Здравствуйте, Дугар-гуай, — поздоровался Базар. — Я бы хотел кое-что вам рассказать. — И он пересказал Дугару свой разговор с Дэгэху. — Пожалуйста, попросите за меня прощения у товарища Егора. Провинился я перед вами обоими — поверил навету. Я долго думал и понял, что Дэгэху нарочно меня обманул. Только для чего? Сегодня я уезжаю в дальний рейс. Вернусь — тогда подумаем вместе.
Дугар наскоро простился с Базаром. То, что он услыхал, было очень важно, но дома лежала в горячке Насанху. В своей юрте он застал ту же картину, что наблюдал в последнее время изо дня в день: Насанху металась в жару. Подле постели сидел известный лекарь из монастыря Зун-Хурэ, постоянно пользовавший ее мать. Лама долго держал руку на пульсе больной, снова и снова расспрашивал, где и как болит, потом дал каких-то два напитка — один красный, другой зеленый. Когда он собрался уходить, мать поднесла ему длинный хадак и бумажку в десять тугриков{63}.
— Скоро вашей дочери полегчает, — пообещал лама и удалился.