— Сын мой, рождение и смерть — закон вселенной.
А Дугар прижимал к себе малютку-сына и не в силах был вымолвить ни слова в ответ.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
На небе ни облачка. Осенний полдень. Бледное солнце стоит прямо над головой и припекает вовсю. От зноя запах бензина и солярки во дворе гаража еще резче. Дугар придирчиво осматривает свой грузовик — готовится в дальний рейс. Едет он с охотою, сам себе не решаясь признаться, что ждет облегчения от предстоящей поездки. Когда жара становится нестерпимой, он садится в тень машины и курит; с тех пор как умерла Насанху, он не расстается с табаком. Подходит Сухбат.
— Что новенького, Дугар?
— Ничего особенного. Вот в рейс собираюсь. А ты, верно, и днем и ночью в дороге — тебя на базе не увидишь.
Сухбат достал и раскурил свою трубку, искусно пустил колечко дыма.
— Я только сегодня вернулся из Ундурхана.
— Какие новости в худоне?
— Выполняют решения Восьмого съезда — сгоняют аратов в коммуны. А заодно имущество отбирают у тех, у кого раньше не отобрали. Между прочим, я слышал, что ты после тестя припрятал немало добра, что связи с кулаками поддерживаешь.
— Шутишь, Сухбат, как всегда. Только шутки твои неудачные: партия меня знает.
— Но у тебя на дворе целых две юрты. Зачем тебе две? Смотри, Дугар, как бы и до тебя не добралась народная власть. И партия может спросить: место ли такому богачу в наших рядах? Я ведь о тебе беспокоюсь, дорогой приятель.
— Пусть забирают вторую юрту. Я ей не хозяин, я ее не покупал. А что до имущества, которое якобы осталось после тестя, так об этом я ничего не знаю… Пустое это…
Сухбат подошел к Дугару поближе, приблизил вплотную усеянное оспинами лицо.
— Послушай, Дугар, если надумаешь продавать юрту, скажи мне. Я дам хорошую цену.
— Нет, продавать я ничего не буду. Если отберут — дело другое. А так — пусть сын растет под той крышей, где его мать всю жизнь прожила.
— Ты, Дугар, всегда был дурнем! Неужели лучше, чтоб даром отобрали, чем взять за юрту десяток-другой тугриков?
— Прекрати, Сухбат, — резко оборвал Дугар, — и никогда больше к этому не возвращайся. И, пожалуйста, извини — я должен работать.
Сухбат постоял еще немного, потом пошел. У ворот он остановился и долго смотрел на Дугара; на губах его играла недобрая усмешка. «Поглядим, как ты заговоришь, когда у тебя не будет ни работы, ни дома», — со злорадством думал он.
После смерти Насанху Дугар разобрал большую юрту и сложил ее во флигеле. Базар, с которым они крепко сдружились в последнее время, был в дальней командировке; Дугар тосковал тем сильнее, что работы в гараже было немного, — как всегда, когда машины в разъезде. Разговор с Сухбатом оставил у Дугара тяжелый осадок. Он вынес из флигеля юрту, мешок муки, который не успел продать его тесть, седла, — свое и Насанху, — кое-что из платья. Мать Насанху с удивлением наблюдала за зятем. Он ничего не стал ей объяснять и сказал:
— Наше — только то, что здесь, в моей юрте. Ничем другим пользоваться не будем.
На душе у Дугара было спокойно. Стоял поздний вечер, бабушка укладывала внука спать. Огонь в очаге догорал. Неожиданно в ворота сильно постучали. Собаки ответили пронзительным лаем.
— Наверное, Базар вернулся, — сказала теща, успевшая лечь рядом с внуком.
— Непохоже, — сказал Дугар, направляясь к двери, — это чужие.
Во двор вошли трое.
— Семья Дугара здесь живет?
— Здесь.
Не проронив больше ни слова, трое направились прямо к юрте. Дугару стало не по себе.
— Мы чай пить не станем, тетушка, — сурово сказал один из них, очевидно, старший, видя, что старая женщина торопливо ставит на печку чайник. — Мы пришли конфисковать ваше имущество. — И, обращаясь к Дугару, продолжал: — Вы, конечно, знаете, что партия ведет борьбу против кулаков и богачей?
— Но я не кулак и не богач… — возразил было Дугар.
— В двадцать девятом году, — перебил его старший, — вы чудом спаслись от конфискации всего имущества. Впрочем, тогда мы отбирали только скот, а теперь и домашнее имущество. Нам стало известно, что ваш тесть Сурэн оставил вам много всякого добра. Узнали мы об этом не так давно.
— Когда дочь вышла замуж, мы ей дали кое-какое приданое. Но таков древний закон наших предков, — вступила в разговор старая женщина.