— Монголу представился счастливый случай выучиться править машиною, — объяснил он как-то раз своему эконому. — Скажи русскому: пусть обучает мальчишку по-настоящему, не ради баловства.
С тех пор Дугара невозможно было оторвать от машины. Заведя мотор, они с Егором кружили на ней вокруг поселка. Однажды забрались далеко — к старому Ульдзию. Старик перепугался, но и обрадовался безмерно: шутка сказать — сын таким чудищем править учится! Стало быть, умный вырос у него сын. Проводя много времени с Дугаром, Егор начал понимать и говорить по-монгольски…
Егор Степанович Дорогомилов родился в Сибири. Не оттого ли он так быстро почувствовал искреннюю симпатию к здешним краям? А тот, другой офицер, Степан Тимофеевич, провел юность в Петербурге; Монголия казалась ему страной ледяного холода, и потому выходить наружу он не любил и все больше отсиживался в четырех стенах флигеля. Да и нрав у него был вздорный, подозрительный. Очень скоро он сошелся накоротке с пьяницею-бурятом. Самданом его звали. Часто они коротали время вдвоем за бутылкой водки. В последние дни ссоры между Степаном и Егором повторялись все чаще. Степан долго приглядывался к Егору и в конце концов решил, что это красный шпион, и возненавидел его смертельно. Они были полной противоположностью друг другу. Отец Егора, крестьянин, одетый против своей воли в солдатскую шинель, погиб в русско-японскую войну. Он оставил сыну клочок земли, на котором тот гнул спину с утра до ночи, перебиваясь, как говорят русские, с хлеба на квас. Земля держала его цепко: надо было кормить старуху мать.
В 1915 году его взяли в армию и отправили далеко на запад, на Украину. Он дрожал в холодных, мокрых окопах, дышал кислым пороховым дымом да спускал по команде курок. В бою с австрийцами он был тяжело ранен в ногу и долго провалялся в госпитале. Потом попал на краткосрочные шоферские курсы и под грохот немецких пушек возил снаряды и патроны по белорусским и украинским лесам. Тут грянула Октябрьская революция. Как раз в эту пору Егор был снова ранен. Едва рана зарубцевалась, он подался в тыл, на родину; часто брел пешком, потому что сесть в поезд было почти невозможно. Казалось, войне настал конец; но не успел Егор вернуться домой, как угодил в объятья Колчака. С остатками колчаковцев и очутился он в Монголии, не успев как следует разобраться, где же искать правду — у красных или у белых. Больше всего на свете хотелось бы Егору жить где-нибудь в дремучей глуши, где не слышны ни взрывы, ни выстрелы. Войну он ненавидел всей душой и неосторожно, еще по дороге в монастырь, открыл свои чувства Степану. С того момента и пролегло между ними глубокое взаимное отчуждение, переросшее вскоре в открытую вражду.
Иначе и не могло случиться. Степан смолоду и цель свою и долг видел в царской службе. Революция была ему ненавистна. Он искренне верил, что России без государя никак нельзя. «Бедная матушка-Россия, — часто сокрушался он спьяну, — сколько тебе еще страдать, до коих пор мучиться? Осиротела родина, осиротела! — И после очередной чарки добавлял: — Я твой верный сын, Россия, и отдам за тебя всю свою кровь до последней капли». После подобного монолога он, по обыкновению, плакал тяжелыми пьяными слезами. Ход его мыслей был несложен: царская армия распалась у него на глазах, — большинство солдат прямо и безоговорочно приняло революцию, — и виновны в этом большевики, красные. Они-то и должны ответить за все беды — за свергнутого царя, за «опозоренную» родину. Россия обезглавлена, это верно, и однако ж, потеряно еще не все. Нужно крепко держать в руках оружие — и тогда, с божьей помощью, все вернется на прежние места. Большевики, которые отобрали завод у его отца, будут болтаться в петле у ворот этого завода. Будут! Непременно!
Так утешал и обманывал себя Степан. Кто же это украл его сапоги? Ведь в сапогах спрятаны все бумаги! Может статься, какой-нибудь проходимец назовется его именем и присвоит его наследство — отцовский завод.
Сухие дрова, громко треща, пылали в печи — от нее волнами расходился жар. Степан угрюмо шагал из угла в угол; вдруг он застонал, словно от боли. Егор — он сидел у огня, не отрывая глаз от бойко пляшущих языков пламени, — вздрогнул и с удивлением посмотрел на Степана. Глаза Степана блестели, щеки покрылись красными пятнами.
— Сидишь в проклятой глуши, будто в тюрьме! Давай-ка затолкнем этого ламу в машину, да и вернемся в Ургу! Чего мы здесь дожидаемся?..
— Ты же сам знаешь, Степан: ничего у нас не выйдет. Попробуй-ка действовать силой, так эти безобидные на вид ламы придушат нас, как щенят! И барон велел нам обходиться с гэгэном как можно почтительнее.