Выбрать главу

Когда Дугар с Базаром вышли после собрания, было почти темно. То тут, то там в окнах вспыхивали яркие электрические огни. Кое-где на улицах горели фонари.

— Как хорошеет город! — сказал Базар. — Прежде, бывало, как сумерки, так словно в черную яму падаешь — дальше собственного носа ничего не видишь.

— Ты завтра едешь с почтой?

— Да. А ты груз повезешь?

— Повезу. Послезавтра выезжаю в Замын-уд. Теперь потеплело, дальняя дорога не так тяжела, как зимой.

— Сына опять возьмешь с собой?

— Нет, пусть дома посидит. Наша бабушка, как одна останется, места себе не находит.

— Хорошая у тебя теща, Дугар!

— Верно, повезло мне с тещей. Жену потерял, зато мать нашел.

— Неужели ты больше не женишься? Дэлгэр часто говорит, что ты слишком молод для одиночества.

— А я и не одинок. У меня есть сын.

— Но мальчику нужна мать!

— Бабушка есть — и хватит!

— Но ведь бабушка стареет, а мальчик растет, ей не управиться с ним.

На это Дугар не сказал ничего. Слишком больно вспоминать о прошлом. Кто может заменить ему Насанху? Нет уж, пусть пока все остается по-старому.

* * *

Наступила осень. Дни теперь летели быстро, точно стрела, выпущенная из туго натянутого лука. Скоро маленькому Ульдзийсурэну исполнится три года, и ему впервые постригут волосы, которых ножницы еще не касались ни разу. Теща готовится пышно отметить семейный праздник. Дугар не спорит с нею: он прикопил денег, купил мяса, вина, творога. В самый день рождения рано утром Дугар вместе с Ульдзийсурэном, Базаром и Дэлгэр поехали на кладбище. Мальчик обнял отца за шею, спросил:

— Что здесь, в земле?

— Ты еще мал, мой мальчик, не поймешь… Тут лежит твоя мама.

— А когда она встанет?

— Она всегда будет здесь спать.

— Ну и пусть! Мне, кроме тебя и бабушки, никто не нужен!..

— Ох, не говори так, сынок!

— Вырастешь, малыш, все узнаешь, все поймешь, — сказала Дэлгэр, слушая этот невеселый разговор.

По пути домой все молчали. У ворот их двора стояли два автомобиля и кони на привязи. Юрта Дугара уже была полна гостей.

— Пригласил, а сам исчез! — крикнул Алексей, но Кононов что-то ему шепнул, и тот сказал: — Извини меня, Дугар, я не знал, где ты был. А ну, Бовка, иди ко мне, — позвал он мальчика, и тот послушно пошел на зов.

Повар Далай принес кушанья, которые он стряпал в юрте Базара. Все занялись едой, а мальчик, конечно, тут же развязал большой пакет, который вручил ему Алексей. В пакете оказался игрушечный грузовик. Его довольно вместительный кузов был наполнен сластями. Ульдзийсурэн даже взвизгнул от восторга. А его ожидали еще другие подарки, — ведь это был день его рождения!

— Дугар, ты что, переменил сыну имя? — спросила одна гостья, подруга Насанху по театральному кружку.

Дугар объяснил происхождение этого прозвища, все засмеялись, а гостья воскликнула:

— Выходит, малыш, ты у нас пряничный мальчик!

Поднимая тост за сына, Дугар чокнулся с тремя рюмками, налитыми доверху и стоявшими перед ним. Нет его дорогого отца, нет жены, погиб любимый друг Егор, но в душе он не расстается с ними ни на миг. Гости догадались, погрустнели. Но Дугар сказал:

— Сегодня праздник, скорби не место.

И, однако же, каждый вспомнил дорогих и близких, которых уже не было. Алексей поднял рюмку.

— В счастливое время растет сын моего друга, и путь его будет счастливым и светлым. Выпьем же за здоровье человека, который так много сделал и так много перенес ради этого, за здоровье нашего Дугара.

Кононов перевел, и все выпили за Дугара. Потом Алексей взял свой баян, пальцы проворно забегали по клавишам. Все слушали внимательно, не понимая слов, но сердцем чувствуя, как хороша песня. Была в ней и радость, и легкая печаль, и свежесть, и прелесть. Долго молчали гости после того, как Алексей умолк. Потом с места поднялся гость из худона и произнес ёрол{67} — благопожелание. Были в том ёроле такие слова:

…На исходе щедрого лета Собираются птицы в стаи И пускаются в дальний путь. Оперятся птицы, окрепнут, И пора для них наступает Из родного гнезда упорхнуть…

Потом хорошо поставленными голосами запели женщины, приятельницы Насанху по театральному кружку:

Как в лесу, как в лесу Птица громко поет, Уж не мать ли моя Песню-весточку шлет?

Дугар разволновался так, что глаза защипало, — эту песню, бывало, часто пела Насанху. Комок подступил к горлу Дугара, но он сдержался, не подал виду. Наоборот — ласково провел рукою, по седым волосам старухи, заменившей ему мать, и спросил: