— Что это? — спросили его.
— Это будет одеяло, — Ответил Охотник.
— Почему? — озадачился наставник.
— Матушка… научила меня… чтобы я мог связать… кому?.. сестренке…
Но воспоминания уже покидали Охотника. Наставник сочувственно посмотрел на него тогда и потрепал по жестким соломенным волосам. Не плачь, говорит, скоро забудется. Он не понимал — скорее, не помнил, — как страшно было отпускать эту память, и он отвернулся, а Охотник зажал себе рот старыми нитками и тихо взвыл.
Поначалу у Охотника хорошо получалось. Все ребята тащили ему любые нитки, что находили, и завороженно наблюдали, как из-под детских не очень ловких пальцев росло одеяло. В Жилище охотников всегда было тепло и сытно. Мальчишкам не нужно было это одеяло. Им нужно было видеть, что кто-то помнит.
Но Охотник забывал. С каждым днем его пальцы становились все более неуклюжими и деревянными, а петли то тугими, то растянутыми.
Глаза Охотника стекленели.
Улыбка на губах появлялась все чаще.
Но каждую ночь он брал в руки спицы, долго смотрел на них, крутил то так, то эдак и заново, каждый раз заново учился вязать это проклятое бесконечное одеяло, потому что…
Чему учат охотников?
Охотников учат забывать.
23. Крик
Охотник очень уставал. Он был в том возрасте, когда еще должен был учиться сам и уже приглядывать за младшими мальчишками. Но самое страшное, ему дали первого подопечного.
И это был не убитый горем дитенок в слезах и соплях, не оголодавший, но стойкий мужичонка ростом со стул, не даже тень с потухшими глазами.
Нет.
Это был младенец.
Здоровый, орущий, а, главное, с писюном, что автоматически открывало перед ним врата Жилища Охотников, потому что Сестры, конечно, были женщинами, но мужчины были Охотниками.
И в этом таилась некая существенная разница.
Загляни сейчас какая-нибудь Мать сюда, она скривила бы губы и начала бы вещать что-то невнятное, произнося странные старинные слова, что-то там про равноправие, чтобы это ни значило…
Но Охотнику было всё равно, честное слово, так всё равно. Он сделал большой глоток остывшего пойла, что старшие называли кофе. Мерзость редкая, но Охотник не спал уже три дня, его глаза почти потухли, он мог говорить либо шепотом, либо срываться на истерический крик, его сальные волосы торчали, от него дурно пахло детской блевотиной и кислым подростковым потом.
Охотник очень устал.
А ребенок орал. Он уже посинел от крика, он визжал, как поросенок, он не ел, не пил, он даже не плакал. Он раскрывал алый беззубый рот и издавал душераздирающий вопль.
Охотник ходил по деревянной галерее Жилища, потряхивая укутанного младенца нервными движениями. Он не мог вернуться в спальню, его казнили бы камнями… в лучшем случае. Он не мог спрятаться на кухне, в самом дальнем помещении — кухню на ночь запирали старшие, потому что, ну… растущие пацаны, несерьезно. Если бы кухня не запиралась, они познали бы настоящий голод уже через пять дней.
Охотник метался туда-сюда загнанными зверем по длинному коридору и думал, что если приложить пацаненка головой о ближайшую деревянную стену, то он замолчит. Если махнуть руками посильнее, то он вылетит из окна вниз со скалы. Если просто накрыть его лицо ладонью…
Охотник вздохнул и начал вслух цитировать Статут. Малыш замолчал, прислушиваясь к глухому грудному звуку, но не надолго. Охотник прижал маленькое тельце к себе крепко-крепко и тихо так, со всей дури, шибанулся ноющей головой о стену.
Потом еще раз, послабее, и снова.
Малыш заворочался в белой пеленке, поджимая колени и мяукая что-то несвязное в теплую, пахнущую уже чем-то родным подмышку Охотника. Охотник испугался и отодвинул ребенка, разглядывая лицо младенца на признаки удушения. Пацан в ответ взвыл с новой силой.
— ПЕРВОЕ ПРАВИЛО СТАТУТА ГЛАСИТ НЕ БРОСАТЬ СЛАБОГО, ОБЕЗДОЛЕННОГО, ЛЮБОГО, НУЖДАЮЩЕГОСЯ В ПОМОЩИ… — проорал Охотник, стараясь перекричать младенца.