Где-то в деревьях чирикнула первая птица. Близился рассвет. Он уже видел алые отблески на горизонте, и там, где не было насекомых, небо приобрело пронзительный, непередаваемый оттенок синего.
Пахло деревом и дымом. Он не обратил внимания, он пытался выбраться с веранды, стараясь каким-то чудом переступить подрагивающий ковер из мошек. Запах, наверное, шел от тлеющих в мангале углей.
Он ступил на землю, брезгливо стал вытирать пятки о влажную от росы траву и увидел в мигающем смутном свете лампы, что это не роса.
Трава была усеяна алыми брызгами.
Трава дымилась.
Он вскрикнул.
На него упала раскаленная капля. Он коснулся плеча, поднес пальцы к лицу и увидел на них бурые разводы кипящей крови.
Было слишком светло. Было слишком горячо. Ему было нечем дышать.
Он поднял взгляд.
Полотно, нет, море, нет, вселенная из ножек, усиков и крыл, составляющая теперь его веранду, полыхала.
Он попытался было вернуться. Он попытался было закричать. Он поднял взгляд к небу и рухнул на колени.
— Господи… — прошептал он.
Кожа на его лице кипела. Глаза покрылись белой пленкой слепоты. Из десен пошла кровь.
Он кричал. А с неба на него смотрел печальный лик ангела, по щекам его медленно стекали кипящие алые кровавые слезы.
— Ты умрешь, — сообщил ангел.
Он видел горящий дом. Разрывающих друг друга на части родителей, превратившихся во что-то многорукое и страшное. Деда, размахивающего в беспамятстве палкой. Мирно посапывающую в люльке сестру.
И он умер.
32. Демон
Он открыл глаза. Он был ничем. Он был чем-то. Он был пустотой.
И в этой пустоте сгорал дотла весь мир.
Он был слаб и мал тогда. Он лежал на земле и тянул то, что когда-то было рукой, туда, к тому выжженному пятну. Он не помнил. Он знал только голод, и голод этот заставлял его двигаться вперед. Он полз, цепляясь странными пальцами за траву, за камни, за пыль, за воду. Он полз и попутно облизывал свой путь, пытаясь насытиться, напиться, просто понять, как жить дальше — а жить очень хотелось…
Он умирал. Каждый день. Каждую ночь. Он умирал, но снова открывал глаза, чтобы увидеть, что оказался в новом месте всё таким же беспомощным, жалким, уродливым.
Пару раз, когда позволял ландшафт, он пытался то утопиться, то удавиться, то вальяжно свалиться со скалы…
В последний раз его поймал огромный ангел, положил к себе на ладонь, поднес к самому носу, сощурился, рассматривая тщедушное существо, и печально так произнес:
— Ты должен умереть.
И тогда мир содрогнулся. Сотряслись стены. Всколыхнулась земля. Ангел шептал, и голос его нес разрушения, а он кричал… кричал-кричал-кричал и плавился от жара ангельского взгляда, и разлетался пеплом от ангельского дыхания.
Чтобы снова распахнуть глаза и ползти.
Пресмыкаться.
Ему было стыдно существовать. Но голод был сильнее. Именно голод стал тем фактором, что раз за разом позволял открыть глаза и двигаться вперед.
Впервые он насытился, когда столкнулся с демоном настолько ничтожным, что он смог раздавить его, просто плюхнувшись сверху. Его тошнило, но он рвал зубами зловонную плоть, захлебывался черной обжигающей кровью. Он ел. Жрал. Поглощал.
Он эволюционировал.
Сожрав себе подобного, он не насытился, но набрался достаточно сил, чтобы приподняться, сесть и осмотреться. Он замер. Всё это время — сколько уже прошло дней? месяцев? лет? Всё это время он не замечал, что происходит вокруг.
Тени — тысячи, миллионы теней ходили по развалинам мира. Асфальт потрескался под тяжестью ангелов, и из трещин где-то пробивалась вода, где-то трава. Здания разрушались прямо на глазах, из окон выпадали стекла, мебель, люди. Последние кричали еще что-то невразумительное, в то время как от них отрывались куски плоти. Демон не сразу понял, что это те самые уродливые тени поглощают людей.