Интересно, она съедобная?
Он поднял руку к палящему солнцу и заметил, как та мигнула, растворившись на мгновение в воздухе.
Младенец просыпался.
Он развоплощался.
Хорошо. Это хорошо…
Он услышал визг. Это не было похоже на плач голодного ребенка или ребенка, вынужденного часами спать в мокрой пеленке. Это был вопль чистой раскаленной добела боли. Рафинированный ужас. Отчаяние. Безнадежность. Смерть.
Он ударил ладонями по барьеру, и те взорвались ошметками плоти, крови и костяной пыли. Он оббежал крепость по периметру. Он попытался взобраться вверх, закопаться вниз. Он плюнул и смотрел, как его яд зеленым отвратительным мазком стекает по барьеру, не причиняя тому вреда.
Визг прекратился, и он не знал, хорошо ли это или уже ужасно.
Он бросался в барьер полуразложившимися телами демонов. Он пытался сделать из них лесенку. Он забирался на дерево и тыкал в барьер палкой.
Он видел, как садится солнце. Ангелы закрывали свои глаза и отворачивались. Опускалась тьма, а вместе с пологом ночи к крепости плачущих детей стали приближаться обезумевшие оголодавшие демоны. Они невнятно мычали и тянули руки. Они разбивались о барьер. Они прижимали лица, чтобы заглянуть в окна и их слюни, постепенно смешавшиеся с кровью, стекали и капали к их ногам.
Он был в отчаянии. Он не мог добраться до той заветной корзины.
Всё его тело мигнуло.
Он открыл глаза и затуманенным от боли взглядом проследил, как кусочек его плоти, ставший при соприкосновении с барьером ошметком пепла, полетел под порывом теплого ветра, взметнулся вверх, качнулся под облаками и медленно… очень медленно… упал в открытое окно.
Он всё понял.
Он прижал свою плоскую морду к стене, та зашипела, чешуя закрутилась, опаленная, потемнела и истлела. Он закрыл глаза и терпел. Он всем своим существом тянулся туда, где в плакал в ужасе младенец.
Вокруг него взметнулся пепел. Он смотрел и следил за дурно пахнущими жженой кожей завихрениями, пока позволяли выплавляющиеся из его глазниц глаза. Он смотрел и молился проклятым ангелам, чтобы его пепел долетел до открытого окна. Чтобы его не подмели. Чтобы его не выкинули.
Хотя стать удобрением для какого-нибудь дерева — не самая плохая участь.
Он распадался.
Он открыл глаза — голодный, злой и отчего-то горящий заживо прямо в камине. Он выбрался кое-как, отряхнулся от пепла и осмотрелся. Потолки были низковаты, окна узковаты, пол холодноват, сам он прозрачноват, а воздух…
Его передернуло от ужаса всем его гигантским телом.
Воздух пах кровью, огнем и слезами. Не было того нежного аромата молока и меда. Не было запаха любви и заботы. Его окружали стены, построенные из боли. Он дышал воздухом сломленных детей. Он ничем не мог им помочь.
Он сделал шаг и обернулся, на холодных каменных плитах остался след его ступни из отслоившейся, сожженной кожи.
Он вздохнул. Это будет долгий и болезненный путь.
Но он планомерно изучал крепость. Комната за комнатой, он открывал двери, он опускал морду в воду купален со льдом и с углем, он заглядывал под тонкие простыни и закрывал в ужасе лапой пасть, находя ряды бездыханных тощих обнаженных тел с заплетенными косичками и открытыми, смотрящими в потолок ничего уже невидящими взглядами.
Он заходил в зал молитв, где на коленях молча стояли девочки, девушки, женщины и старухи. Так же молча они добровольно прикладывали ладони и лбы к углям в жаровне, после чего в гробовой тишине вставали и выходили.
Он заглянул на кухню, где женщина стояла, поджав сухие, обрамленные морщинками губы, и качала головой. У нее на столе лежал десяток картофелин, один кочан капусты и полстакана сухого гороха, а по вторую руку стояли стопки и стопки, и стопки тарелок, которые, судя по всему, так и останутся пустыми.
Когда он дошел до ясле, от его могучего тела осталась лишь тень.