Его не снили.
Он больше не был реален.
Он был только запахом жженой кожи, заполнившим коридоры крепости.
Он услышал тихий мяукающий писк и, ступая практически голыми костями по холодному полу, подошел к корзине.
Он заглянул внутрь, откинул край пеленки и зарыдал горько и безудержно, увидев на лбу девочки злой воспаленный, исходящий кровью и сукровицей ожог.
Он коснулся своими прохладными, покрытыми мягкой чешуей, когтистыми пальцами щеки младенца. Он угугкнула, скосила на него молочные глаза и улыбнулась голыми деснами. На ее щеках еще оставался след от пролитых слез и красные пятна от крика.
Но она улыбнулась ему.
Схватила кое-как за палец и попыталась засунуть его себе в рот.
Он стоял над корзиной, смотрел на дитя и рыдал, зажимая себе пасть кулаком.
— Ну, Сестра, давай посмотрим, как прижился поцелуй ангела… — сказала вошедшая женщина. В руке она держала ведерко с вокнутыми в алые угли щипцами. Она протянула руку к корзине.
Он шлепнул ее по вытянутой руке, не думая. Не отрывая взгляда. Не обращая внимания. Просто предупредил: не трогай.
Женщина кричала что-то про демонов, рыдала над сломанной рукой, над торчащими костями, осматривала помещение, обвиняла во всем младенца.
А девочка спала, зажав его палец в руке.
А он сел на пол. И остался рядом с ней.
34. Пепел
Ему неплохо жилось в Ордене. Он бродил по коридорам, оставляя везде свой след. Ошметки кожи, пепел, запах разложения. Он не мог находиться на освященной земле.
Он не мог ее покинуть.
Он ходил шаг в шаг, след в след по стопам Сестер ордена, выносящих на воздушные купания младенцев каждый день. Они ровным строем выходили во двор, ставили в центр одинаковые корзины и уходили. И так каждый день. Шел дождь, шел снег, палило солнце.
Он сбился со счета сколько раз ловил младенцев, что один за другим садились в неустойчивых корзинах. Они вываливались лицом в грязь, в песок, в снег, они начинали орать пронзительно и жалобно, но на них не обращали внимания. Они еще плохо держали головы, но уже пытались найти на них приключения.
Он держал одну девочку за ножку хвостом, вторую укрывал, третьей возвращал в корзину игрушку, а четвертую корзину покачивал ногой. Он кутал их в одеяльца, прикрывал собой от ветра и держал над ними кусок сорванной порывом ветра крыши, словно Атлант небо.
Хорошо быть огромным.
Он прикладывал к их ожогам свои прохладные чешуйчатые ладони и дул на покрасневшую кожу. Он подходил к ним ночью и нашептывал утешительные бессмысленные обещания. Он даже таскал им молоко с кухни, потому что Сестры кормили младенцев не чаще трех раз в день, а он помнил где-то там, тысячу лет назад, что так не должно быть.
Сестры всё поджимали недовольно губы и недоуменно поднимали брови, откуда у младенцев столько пепла, в неотапливаемой-то спальне зимой.
А он сгорал. Раз за разом сгорал, собрав все корзины к себе под бок и грея девочек своей смертью.
И каждый раз он возрождался, он возвращался, он находил ее по тишине, по боли и стоял рядом с ней на коленях.
Но он не снился ей.
Он держал девочек за ручки, когда те делали свои первые шаги и хлопал им в ладоши, чтобы они бежали на звук. Он прикрывал им ладонью орущие рты, когда они падали, чтобы проклятые Сестры не пришли со своими полными углей ведрами. Он дул им на ссадины и плел венки из одуванчиков. Он рисовал им солнышки на песке и лепил снеговиков. Он скакал с ними по лужам и ловил бабочек на длинные худые пальцы. Он носил им хлеб. Он вытирал им сопли, носил им воду и прикладывал влажную тряпку ко лбу, он читал им сказки и утешал, когда приснится кошмар.
Но он не снился ей.
Он снился им. Они в ужасе отстранялись. Они переставали с ним говорить, они переставали к нему подходить. Они переставали с ним играть. Они учились молчать, они учились его видеть. Они учились его не видеть больше никогда.
Но он не снился ей.
Она раз за разом касалась его в темноте ладонью а потом подносила пальцы к глазам и внимательно рассматривала едва заметные следы пепла на подушечках. Она приносила книги из библиотеки и по ночам залезала под кровать, чтобы показать ему картинки. Она иногда невзначай касалась его плечом с легкой улыбкой на губах, пока действительно могла улыбаться.