До сегодняшнего дня.
— Я убью его, — прошептал он ей на ухо, сложившись вдвое, втрое, вчетверо.
Она поджала губы и отрицательно качнула головой, уставившись черными, словно стеклянными глазами в одну точку. Она даже не моргала. Она даже не дышала.
Она надела новое платье, что ей выдали, провела по белой ткани изуродованной ладонью и оглянулась. Рядом с ней на смотрины собирались другие Сестры. Кто-то блевал кровью на белый воротничок от боли из-за выжженных утром голосовых связок, кто-то лежал без сознания, кто-то молился ангелам, уткнувшись лбом в покрытые изморозью камни пола.
— Не смотри, — взмолился он и аккуратно, кончиком хвоста отвернул ее лицо к окну.
Там было хорошо и красиво. На огромных разлапистых соснах лежал мягким покрывалом снег. Он с наслаждением слушал тихое щебетание оставшихся зимовать птиц. Сестры их кормили лучше, чем друг друга. Он не мог видеть птиц. Да и в принципе животных.
Он думал, что это от того, что все эти твари до сих пор оставались чистыми душой. Как младенцы, которые не видели его и которых не видел он.
Как охотники, которые могли пропасть прямо у него перед носом.
— Смотри, какой закат, — растянул свои тонкие губы в зловещем оскале он.
Она вздрогнула, подняла подбородок и последовала за Матерью. Последний раз. Она послушно встала на табуреточку, как на помост, как на витрину, как тушка мяса на продажу. Она смотрела в одну точку на стене. Он встал у нее за спиной и смотрел на входящих в зал охотников.
Они видели его. Они видели и ошарашенно открывали рты. Они обходили его стороной, терли глаза. Один или два осмелились подойти. Смотрели на нее, они пытались улыбнуться ей, заглянуть ей в глаза, но
— Подойди, — шипел он, — ближжжжже…
И охотники, смелые отважные охотники, защитники человечества, победители демонов, они делали вид, что его нет. Он обвивал ее хвостом. Он обматывал ее. Он готов был ее задушить. Он стоял у нее за спиной и ждал, оскалив лениво зубы и глядя откуда-то из под потолка.
Он увидел тот момент, тот страшный момент, когда понял, что проиграл. Ну ничего. Он готов был разорвать мальчишку на части при всех. При Сестрах, при охотниках, при ангелах и демонах, завистливо заглядывающих в окно.
Он смотрел, как в зал вошел мальчишка. Он пил чай. Он был уставший и встрепанный. Он обводил сестер взглядом и уперся своими серыми глазами в него. Он подавился так забавно. Он сделал к ним шаг. Он улыбнулся и сказал:
— Господь Всемогущий, что ж за кошмар-то такой?!
А потом его глаза потухли на мгновение, мальчишка перевел на нее взгляд и он, демон, явственно услышал, как ухнуло сердце охотника. Он пропал. Он пропал. Он пропал.
И демон зафиксировал этот момент.
Он смотрел в ужасе, сжав оскаленные зубы, все сто, как охотник забирается на табуретку, как он ловит ее, как он дает ей руку, а она, нет, да, она принимает ее.
Демон протянул руку вслед удаляющейся прямой спине. Он каждый день, каждую секунду на протяжении многих лет смотрел ей в спину, и вот она не оглянулась, вот не повела лопатками, не сжала в приветственном жесте кулак у себя за спиной.
Она удалялась.
Она держала охотника робко за пальцы.
Она уходила за ним.
Не с ним.
Демон слышал, как бьется его сердце. Он слышал, как бьется ее сердце. Он стоял и смотрел в пол.
Он стоял и смотрел в пол.
Он стоял и смотрел в пол, а потом поднял голову и взревел свое:
— Нет, сероглазый, нет! — и он облаком пепла вырвался из зала, вихрем зловонного разложения пронесся по всем коридором, он сбивал с ног Матерей, впечатывал в стены Сестер, те только рты прикрывали…
нет
Он ворвался в покои регистрации, где настоятельницы, вонючие жирные свиньи, регистрировали акты купли-продажи, отдавали девочек в лапы охотников, скармливали плоть плоти, но за столом сидела сухая старушка наедине со своими мыслями и засаленной книгой судеб. Она утирала соленые строки и жевала обожженными губами.