Нет, проблема была не в том, чтобы убить себе подобного. Демоны были крайне выносливыми тварями и убить их могли либо другие демоны и пожрать, либо охотники, приказав им принять смертную форму и убив ее, тогда у демона просто пропадает возможность возродиться.
Проблема была как раз в том, что сам Парень был в своей смертной форме. Он был… ну… Парень. Высокий, жилистый, мускулистый, но просто Парень. А перед ними стоял огромный демон, похожий на зажравшуюся сколопендру и чавкающий своими жвалами, с которых уже стекала голодная слюна…
Охотник притянул Парня к себе за ворот, зазвездил ему звонкую оплеуху и тихо, сквозь зубы, прошипел:
— Я помню, слышишь? Я помню, что должен убить тебя. Но если первым умру я, слышишь, если я умру, ты должен, должен оставаться человеком, да? Кормить ее, укрывать от дождя и защищать, понял? — Охотник тряхнул Парня. — А теперь иди и убей его.
И Парень встал. Медленно, словно во сне. Он сделал неуверенный шаг к мерзкой многоножке, он сжал кулаки, он открыл свой человеческий рот, полный совсем нечеловеческого яда, и пошел умирать.
Он не умер, конечно. Охотник подошел, приказал и добил.
А Парень с душой змеи запомнил. И больше не забывал.
38. Ангел
Парень с душой змеи изнывал. Он устал идти. Он устал от жары. Он устал от голода. Он устал выживать.
Две тысячи лет до этого его ничто это не беспокоило и вот…
Он шлепнул себя по шее.
Они набрели на это тихое место, покрытое мхом и грибами, абсолютно случайно. Парень слышал, как учащенно забилось сердце Охотника, как расширились зрачки Девочки с белым лицом. Он знал, что после дней и дней пути по белому песку под белым небом это болото показалось смертным кусочком рая, и он готов был с ними согласиться…
Если бы не проклятые комары.
Он шлепнул себя по шее.
Рядом с ним стояла Девочка с белым лицом, но Парень наблюдал, как она запускала пальцы ног в мягкий зеленый мох, как шевелила ими там, как с тихим чавкающим звуком доставала покрытую слизистой грязью ногу, чтобы снова с наслаждением погрузить стопу.
— Похороните меня здесь! — воскликнул Охотник и откинулся на спину, уперевшись своими ледяными глазами в зеленый полог переплетенных ветвей.
— Полежи тут еще чуть-чуть и хоронить будет нечего. — буркнул Парень.
— Потому что я утону?
— Потому что тебя сожрет заживо эта гребанная мошкара!
— У-у-у, — протянул Охотник с наигранным шутовским укором. Он прижал подбородок к груди и хитро подмигнул, — ай-йай-йай такие слова использовать. Вот поэтому ты и стал демоном, знаешь ли.
И, усмехнувшись, Охотник снова откинулся на пружинистый влажный ярко-зеленый мох.
В этом издевательстве над идеей оазиса дурно пахло. Вода в болоте периодически вздымалась огромными пузырями, которые лопались с тихим шипением, выпуская вверх облачко зловонного газа. Парень оглянулся — он всё время боялся потерять ту тропинку, что привела их в этот зеленый кусок другого мира.
Он стянул с себя рубашку и вытянул белую длинную руку. В смертном состоянии рука выглядела вполне себе человеческой. Один локоть, одно запястье, десять пальцев. Но под едва пробивающимися сквозь дикую зелень деревьев лучами солнца на его коже блестели перламутром чешуйки.
Парень с душой змеи вздохнул. По контуру каждой чешуйки виднелся бурый, как земля, контур — это его кожа пересохла, покрылась трещинами и кровоточила. Парень подцепил одну чешуйку и потянул, снимая тонкий, почти прозрачный слой. Он начал от плеча и, не торопясь, наматывая кожу на палец второй руки, двинулся вниз.
Это был легкий акт мазохизма. Травмированная кожа зудела, но после оставалось чувство обнаженности и незащищенности, словно когда-то упал с велосипеда, разбил коленку и честно давал ей зажить, и вот не выдержал, снял коросту, а под ней новая розовая младенческая кожа.
Парню с душой змеи никогда не быть таким чистым.
Он слышал тихое пение каких-то невидимых птиц над головой.
К нему подошла Девочка с белым лицом и плюхнулась, чавкнув, на подушку из мха рядом. Она показала ему жестяную банку, и Парень поморщился.