Ворвавшиеся десять минут спустя в комнату стражники, застали ее пустой, лишь за раскрытым окном лежал труп убитого в спину слуги. Зорга, конечно, не нашли, и Гонторг решил, что тот сбежал из дома через окно на террасу еще в первые минуты осады, когда забор с тыльной стороны дома еще не был окружен стражниками. О чем и доложил герцогу.
В живых осталось лишь трое вражеских солдат, все они были людьми Черного Герцога. Трое солдат барона Унгина, которые должны были в тот вечер выкрасть баронета Эйгеля из гостиницы, погибли, поэтому участие барона Унгина в заговоре против герцога Гендована не обнаружилось. И никто не узнал правду про убийство барона Севир. Его старший сын новый барон Севир мог жить спокойно. У него все было хорошо. Потекли, на первых порах пусть и не такие большие деньги, два соседних барона, на часть земель которых Рисмус Севир завистливо поглядывал, погибли, а их наследники не смогли отстоять тут же захваченные Рисмусом земли. Впрочем, юному барону пришлось дать денежную компенсацию своим соседям, от которой те не смогли отказаться. Ведь их земли были основательно разорены прорвавшимися ордами орков, в отличие от земель баронства Севир, которое орки почему-то не затронули.
Наконец-то вернувшийся в родной замок юный баронет Эйгель был приветливо встречен своим старшим братом. Со своей мачехой, матерью Эйгеля, вдовствующей баронессой Севир, Рисмус был вежлив и почтителен. Жизнь в замке стала входить в почти привычную колею. А Эйгель стал получать от своего брата по полсеребрянки в седьмицу, а на свой день рождения получил сразу пять серебряных монеток. Эти деньги мальчик копил, надеясь поехать в Гендован и выкупить у хозяина трактира Серри. Но больше всего он вспоминал Ксандра? Жив ли он, его спаситель?
В тот самый час, когда герцогская стража штурмовала дом Зорга, из южных ворот города выехали две подводы, в которых сидело шестеро мужчин. Был еще седьмой их спутник, бледный мальчик лет тринадцати на вид с перевязанной головой. Мальчик был без сознания. Внешний вид мужчин явно свидетельствовал, что они из городских низов, все, судя по прическам, были людьми свободными. И хотя некоторые из них были одеты неплохо, человек, разбирающийся в лицах, поостерегся бы от близкого с ними знакомства.
Был ли лежащий в подводе мальчик свободным или он был рабом, определить было нельзя из-за повязки, охватившей всю его голову, хотя кровь проступала только на той части, что скрывала лоб. Мальчик был одет в нищенские лохмотья, их даже одеждой нельзя было назвать. Настоящая одежда мальчика давно уже была снята с него Пиявкой и продана в лавку старьевщика. Проехав час по основной дороге, подводы свернули на малоприметную дорогу, даже не дорогу, а тропинку, ведущую в лес. Уже смеркалось и возницы прибавили скорость. Уже почти в самой темноте путники достигли лесной избушки, распрягли лошадей, заведя их в загон, окруженный высоким и прочным забором, осторожно вынесли мальчика, отнеся его в дом, где расположились и сами.
На следующий день в жаркий солнечный полдень из тех же южных ворот города вышел пожилой бедно одетый человек, сильно хромающий на левую ногу. Она у него не сгибалась. Мужчина немного сгибался от тяжелого мешка за спиной. Стражники, которых в тот день было удвоенное количество, даже не посмотрели в его сторону, заинтересовавшись другим мужчиной, прекрасно одетым, явно аристократического вида.
- Как вы смеете меня хватать, я управляющий графа Бетина, - услышал хромающий мужчина за своей спиной. - Прочь от лошади!
Идущие рядом, входящие или выходящие из городских ворот люди, поступали по-разному. Кто остановился, с любопытством рассматривая разыгрывающуюся перед ними сцену, а кто, наоборот, даже ускорил шаг, опасаясь попасть в неприятную ситуацию: ну, а как, если завяжется потасовка, пойдут в ход мечи? Так и самому можно попасть под горячую руку противников.