Впереди показалась заброшенная и полуразрушенная часовня. Лунный свет падал на ее обветшалые стены, создавая причудливые пугающие тени. Я остановилась у входа и глубоко вздохнула.
— Амадей... Я пришла, — прошептала я.
— Эвиона, — раздался приглушенный голос за спиной, — я рад тебя видеть.
Амадей улыбнулся и подошел ближе.
Я чувствовала, как прохладная трава холодит босые ступни, когда Амадей с улыбкой протягивал мне тренировочную рапиру. Его теплые и изящные пальцы ненадолго задержались на моей ладони, заставляя сердце биться чаще.
—Ты прекрасна в холодном лунном свете, — голос Амадея звучал как шепот старинного вина, выдержанного веками. — Но сегодня я научу тебя быть смертельно прекрасной.
Я невольно улыбнулась. Амадей единственный мужчина, с которым я имела честь общаться. Просто он не такой, как другие. Для него я — такой же собеседник, такая же живая девушка, как и девушки из знатных семей.
—Что это? — он осторожно взял мою руку и провел по шраму на ладони, имеющему рваные очертания.
— Не помню, наверное, в детстве я поранилась… Этому шраму столько же лет, сколько и мне.
— А сколько тебе?
— Скоро исполнится восемнадцать, и я покину приют, — с нотой грусти ответила я.
Это событие неумолимо приближается. Мне страшно покидать родные стены, но кроме Кларинс об этом никому неизвестно. Я боюсь, что никогда не найду свое место в жизни. А мать-настоятельница прилагает все усилия, чтобы вселить это гнетущее чувство безысходности поглубже в мое сердце.
Амадей улыбнулся и встал позади, его грудь почти касалась моей спины, а горячее дыхание щекотало шею.
— Позволь мне вести твою руку, — прошептал он, обхватывая мое запястье. Его движения были точными и плавными, будто мы танцевали вальс с рапирами вместо музыки. Другой рукой он придерживал меня за плечо, аккуратно заставляя подаваться вперед в такт очередному выпаду.
— Смотри на острие клинка, — наставлял он, когда я в пятый раз от непривычной тяжести клинка, роняла его. - Фехтование – это больше искусство предвидения, а не силы.
Его голос и горячая кровь, пульсирующая настолько близко от меня, туманили разум. Внезапно в горле образовался ком, а дыхание участилось. Жажда сыграла со мной дурную шутку, мне так хотелось пить, что за глоток я бы отдала все, что угодно.
— Эвиона, о чем ты думаешь? Необходимо сосредоточиться, — послышался тихий голос Амадея возле моего уха.
— Я устала, Амадей.
Я была вынуждена отстраниться, чтобы унять неистово бьющееся в груди сердце.
Амадей подошел ко мне, убрал серебряную прядь с моего лица и дотронулся до лба.
— Ты холодна, как лед, — он перевел взгляд на мои босые ноги.
— Наверное, мне не должно заниматься чем-то подобным. Мать-настоятельница жестоко накажет меня, если обо всем узнает…
— Она не узнает.
Амадей искренне улыбнулся, в его глазах отчетливо читалась радость от нашей встречи.
— Что это? – произнес он, прищуриваясь и внимательно разглядывая что-то за моей спиной.
Я обернулась.
Тьма в нескольких метрах от нас сгущалась, становилась осязаемой, как черный бархат. И тогда в этой тьме вспыхнули два угля — кроваво-алые, будто раскаленные докрасна в горниле древнего ада. Они горели, не мигая, пронизывая меня насквозь, выжигая душу.
Я не верила своим глазам, в горле пересохло, я хотела бы вскрикнуть, но не могла, парализованная ужасом.
Существо вышло из тени плавно, словно не касаясь земли. Высокое, неестественно худое, закутанное в потертый камзол, который когда-то, должно быть, был роскошным.
Бледная кожа отливала мертвенным перламутром, как у рыбы из неизведанных глубин, никогда не видевшей солнца. Длинные пальцы с когтями, похожими на хищные крючья, сжимали эфес шпаги с изысканной гравировкой.
Когда оно улыбнулось, я увидела клыки — не те театрально-острые, что демонстрируют в постановках приезжие балаганщики, а настоящие хищные зубы, желтоватые от времени, но от этого не менее смертоносные. От него пахло медью, мхом и чем-то древним — как склеп, открытый после столетий забвения.
—Отойди, кто бы ты ни был! – резко крикнув, Амадей схватил рапиру и был готов отражать атаку неизвестного существа.
Это не человек, это точно не человек!
Я, не моргая, наблюдала за медленным приближением существа, словно уже осознала, что это ничто иное, как сама смерть.