Даже в своем ослабленном состоянии миссис Уильямсон извивалась от боли, когда Симпсон с помощью различных инструментов разбивал и извлекал по кускам череп младенца. Рейвен смотрел на нее в смятении и думал о том, что крошечная жизнь перестает существовать в этот самый момент, еще не успев даже увидеть свет. Именно подобные вещи не раз заставляли его задумываться, пригоден ли он вообще для этой профессии. Уилл наверняка знал, что никогда не сможет стать хирургом. Его мать всегда говорила, что внутри сына сидит дьявол, но она лишь имела в виду присущее ему своеволие, вечное желание поступать наперекор. Человеческая его часть всегда слишком остро ощущала чужие страдания.
После того как младенец – вернее, то, что от него осталось, – появился на свет, быстро вышла и плацента, но матка не желала сокращаться. Кровотечение все не останавливалось, несмотря на то что роженице туго перебинтовали живот. Рейвен знал, что это означает серьезные осложнения. Он также знал, что поделать тут ничего нельзя.
Они почистили и убрали инструменты в полном молчании. Потом Симпсон поговорил с повитухой, объяснив ей, как ухаживать за пациенткой, и пообещав вернуться позже, чтобы проверить ее состояние.
Выходя из комнаты, он молча покачал головой.
Глава 13
Трое медиков – теперь уже все они были порядком растрепаны и забрызганы кровью – вышли на Грассмаркет. На улице царило оживленное движение – торговцы, лотошники, пешеходы, спешившие по своим делам. Казалось невозможным, что все продолжает идти своим чередом, будто ничего не случилось: маленькая трагедия, которую город, занятый повседневными делишками, даже и не заметил.
Симпсон предложил пойти в питейное заведение неподалеку, куда он хаживал еще студентом, чтобы немного поднять настроение.
Таверна «У Бакстера» странным образом соседствовала с «Трезвенной кофейней Кранстона», где, к некоторому удовлетворению Рейвена, было не слишком много посетителей. После того, что произошло сегодня, не было сомнений, какое именно заведение ему хочется посетить. Но его сильно беспокоило, кого он может увидеть в таверне – или, точнее, кто может увидеть его.
Он вошел следом за профессором и внимательно осмотрел помещение, стоя в дверях, чтобы иметь возможность быстро ретироваться. Симпсон явно был на короткой ноге и с хозяином, и с его клиентурой. Он взял всем по кружке эдинбургского эля, который, однако, не скоро смог донести до стола, поскольку по пути от стойки с ним все время заводили разговоры. Уилл сделал большой глоток: ему, оказывается, хотелось пить сильнее, чем представлялось, – к тому же он надеялся найти в выпивке успокоение.
Битти, казалось, был меньше всех задет грустным исходом этого случая. Быть может, из-за того, что он был скорее участником, нежели бессильным свидетелем, – а может, благодаря более обширному опыту успел развить в себе способность отгораживаться от эмоций. Битти явно чувствовал себя на месте в прокуренном пабе с посыпанным опилками полом, хотя, судя по одежде, был привычен к куда более солидным заведениям. Своей прыгающей походкой и быстрыми резкими движениями он напомнил Рейвену какую-нибудь мелкую птичку: проворную и ловкую, но постоянно настороже.
Теперь, когда они сидели рядом, да еще и при ярком свете, Уилл сумел получше разглядеть его мальчишеские черты, хотя Битти был явно не так молод, как ему сперва показалось. Поначалу Рейвен даже решил, что столкнулся с еще одним юным дарованием вроде Джеймса Дункана (хотя, надеялся он, не настолько несносным), но теперь рассмотрел морщинки в уголках глаз и решил, что тому, скорее всего, уже под тридцать.
Симпсон принялся расспрашивать Битти: ему явно хотелось узнать его получше. Начал он с неизбежного вопроса о профессии отца.
– Мой отец умер, сэр, – ответил Битти. – Я потерял обоих родителей, когда мне было двенадцать. Однако же мне повезло – меня взял под опеку дядя, мистер Чарльз Латимер. У него имеются земли в Канаан-лэндз, что в Морнингсайде.
Рейвену оставалось лишь надеяться, что этот дядюшка воспринимал собственное великодушие с меньшим апломбом, чем скареда Сквалыга Малкольм, который каждый пенни, потраченный на племянника, превращал в символ бесконечных неудач своей сестры – в том числе и в выборе супруга.