Я со всё большей опаской посматривал на свой обед. Люба же застыла у стены с горящим взором. Ага, ведь она так старалась! Трудилась так, что обед вышел «пальчики оближешь»!
Вот только Взор Стратега придерживался несколько иного мнения.
Имя: Похлёбка (несъедобно)
Имя: Мясная нарезка (несъедобно)
Имя: Травяной отвар (несъедобно)
Спасибо, Взор, что пытаешься сохранить жизнь своему хозяину. Я это очень ценю. Правда. Но порой необходимо идти на осознанный риск.
Я покосился на взволнованную донельзя девчушку. На ее пальцы, сцепленные в замок, на которых без труда можно было увидеть совсем свежие порезы. Прикрыл веки. Помолился всем, кому можно и нельзя. Даже макаронному монстру. Чисто на всякий случай. Взял ложку в правую руку, подтащил к себе глиняный горшок с дымящейся похлёбкой и зачерпнул его содержимое.
— Ну, приятного мне аппетита! — поднес я ложку ко рту.
Смерть наступила мгновенно.
Шучу, конечно. Гадость была редкостная, но обморок я разыграл, хотя и очень натурально.
Когда открыл глаза, то увидел, что надо мной суетилась испуганная Люба.
— Господин Стратег…
— Что?
— С вами всё хорошо?
Я поднялся с пола и уселся на лавку.
— Бывало и лучше, но в целом терпимо.
— Почему вы всё съели? — почти прошептала Люба.
— Твою стряпню? Ну, ты же старалась.
Люба покраснела.
— Я знаю, что невкусно получилось, — пропищала она.
— Это мягко сказано, — кивнул я. Девушка съёжилась. Она опустила голову ещё ниже, не отрывая взгляда от пола.
— Простите…
— За что? — удивился я.
— За еду, — голос девушки дрогнул.
Я, может, и не видел, но понял, что у неё на глазах начали наворачиваться слезы.
— Люба, — позвал я девушку.
Она подняла на меня влажные от слез глаза.
— Да?
— Ты ведь понимала, что приготовила плохо? — будто общаясь с ребенком, что было недалеко от правды, мягко спросил я.
— Понимала, — было мне ответом.
Я мысленно чертыхнулся. Так меня в самом деле пытались отравить?
— Тогда зачем принесла?
Этот вопрос явно застал девушку врасплох. Она открыла рот, постояла так несколько секунд, а затем закрыла его, не произнося ни слова. Лишь спустя секунд десять таки дала честный ответ.
— Не знаю.
— Не знаешь?
— Ну…
Люба окончательно смутилась.
— Все чем-то помогают, — заявило это чудо. — Мужики лес рубят. Ростислав охотится. Дядька Йорик строит кабестан и вообще работает по дереву. Елисей и Василиса людей лечат.
— Пока всё верно, — внимательно слушал я.
— А я…
Люба снова опустила взгляд. Ее ладони сжали юбку с такой силой, что я начал опасаться, как бы она не порвала свою же одежду.
— А я ничего не умею! — наконец выдала Люба.
Я сощурил глаза. Вот теперь разговор становился интересным.
— Кто тебе это сказал?
— Никто, — смотря мне в глаза, ответила Люба. И ведь не врала.
— Тогда откуда ты это взяла? — поинтересовался я.
— Так видно же, — пожав плечами, ответила мне Люба. И сказала это с такой уверенностью, как если бы ее спросили, какая соль на вкус — сладкая или соленая.
— Готовить не умею, — начала загибать пальцы служанка, — шью не сильно лучше.
— Возможно, — не стал я спорить с ней.
— Считать и писать так толком не научилась.
Тут я с трудом сдержался, чтобы не засмеяться.
— Большинство людей здесь об этом даже не задумывается.
— Всё равно, — насупилась Люба, дунув на челку, упавшую ей на глаза. После чего вновь пришла меланхолия, и служанка уставилась в пол перед собой, теребя подол.
— Мне хотелось хоть чем-то быть полезной.
В комнате стало тихо. Я некоторое время рассматривал девушку. Она меня приятно удивила. Сейчас я видел перед собой не страх, не желание выслужиться и даже не попытку загладить свою вину за испорченный обед — лишь искреннее желание найти своё место.
Для человека из двадцать первого века это выглядело непривычно. Большинство людей на её месте давно бы нашли десяток оправданий, плюнули бы на всё и заявили, что ещё «найдут себя». Когда-нибудь. В чем-нибудь.
Но искать себя они, конечно, не спешили.
Люба же искала работу. Любую. Лишь бы приносить пользу.
— И поэтому ты решила отравить меня своей стряпней?
Девушка испуганно вскинула голову. Она уже готова была пасть ниц, но тут увидела мою улыбку. Она поняла, что я шутил. Снова. А затем Люба неожиданно рассмеялась. Едва слышно и несмело, но это было лучше слез.
— Я не хотела отравить, — заявила она. — Я просто хотела вас накормить.