Собственно, начал со щелока, так как это в нашем деле чуть ли не ключевой ингредиент. Золу просеял от углей и головешек, ссыпал в котелок, залил горячей водой, размешал и оставил на печурке греться. В золе лиственных деревьев полно поташа, и воду он превращает в щелочь, вот только щелочь эта мягкая, белье постирать сгодится, а рвать жир на части ей не по зубам.
К счастью, исправляется такая мягкость добром, которого у меня на участке целая яма, известковым тестом, и за ним я сбегал сразу, заодно прихватив за трактиром пару куриных перьев. Крепость щелока веками проверяли именно так, бросил перо и смотришь, расползлось в слизь — значит раствор набрал силу, плавает целехоньким — значит работать рано.
Дальше сама хитрость, в моем мире ее звали каустификацией, звучит страшно, а по сути простой обмен. Отстоявшуюся зольную воду слил через тряпицу в чистый горшок, вмешал известкового теста и вернул на огонь. Известь в горячем растворе забирает мягкость на себя и оседает на дно обычным мелом, а в воде остается настоящая едкая щелочь, та разъедает кожу не хуже кипятка, и именно за эту злость мы ее и ценим.
Мелу дал осесть, слил прозрачный слой, и брошенное на пробу перо продержалось недолго, за пару минут разлезлось в кашу. Без извести пришлось бы гонять воду через свежую золу по нескольку раз и выпаривать до посинения, а так вся возня уложилась в одну готовку, и я мысленно поставил первую галочку.
Теперь жир, и тут начинается настоящее волшебство, хотя Основа в нем не участвует вовсе. Нет, разумеется, что каждый этап сопровождается как минимум единичкой Основы, выпущенной в котелок, но и без этого скоро будет настоящая уличная магия.
Любой жир устроен на манер трезубца, одна рукоять и три хвоста жирных кислот. Рукоять называется глицерином, но это неважно, важно другое. Если жир сварить со щелочью, та отрывает хвосты от рукояти и цепляет на себя, и эта сцепка и есть мыло. Молекула с двумя характерами, один конец дружит с водой, второй с жиром и грязью. Намыливаешься, хвосты вцепляются в грязь, головы тянутся к воде, и вся эта компания дружно уплывает вместе с ополаскиванием. Никакого чуда, обычная химия, но попробуй объясни это местным, когда сажа сходит с рук вместе с пеной.
Щелок вернулся в котелок и долго выпаривался, набирая крепость, а дальше я начал подкладывать жир, по кусочку, с размешиванием, и с этого момента от варева уже не отойти. Деревянная лопатка вырезанная тут же из случайного полена часами ходила кругами, масса мутнела и густела, ближе к вечеру начала тянуться следом и провисать лентой, у мыловаров такое состояние зовется клеем. Пахло варево, скажем прямо, на любителя, горячий жир со щелочью в парфюмеры не метил.
Стражники, проходя по стене, косились на мое хозяйство и казенные горшочки, но вопрос, разрешал ли Гундар всё это использовать, так никто и не задал. А если бы задал, я бы сообщил, что Гундар не запрещал, и это чистая правда. Мы с ним на эту тему даже не разговаривали, а запретить то, о чем тебя не спрашивали, не выйдет при всем желании.
На закате пришел черед баронской соли, и ради нее я всю сделку и затевал. Мыло на золе получается мягким, оно мажется и расползается, для стирки сойдет, а барону такое не продашь. Зато если в горячий мыльный клей всыпать соль, происходит занятная вещь, соль выталкивает мыло из раствора, и оно всплывает наверх плотным слоем, ядром, а зольная муть и лишняя щелочь остаются в темной жиже снизу.
В моем мире когда-то давно такое мыло так и звали, ядровое, и ценили его заметно дороже вареного по-простому. Соль я расходовал скупо, горсть за горстью, и когда поверх варева собралась плотная светлая шапка, снял котелок с огня и оставил остывать.
Ядро я потом вычерпал, промыл и сгреб в отдельный горшок, и на дне этого горшка лежал уже вполне сносный продукт. Вышел он сероватым и плотным, мылится исправно, грязь с пальцев снимает вместе с усталостью. Правда, вместе с кожей норовит снять, щелочь в нем всё еще гуляет с избытком, и после пробы ладони пришлось долго полоскать.
Солдатам можно продавать хоть сейчас, шкура у них казенная, а вот для барона и прочих чистоплотных господ придется довести до ума. Лечится это просто, в готовое мыло вмешивается еще немного жира, он связывает остатки щелочи, и брусок становится мягким к коже.
Вопрос только, какого жира… Топленый из оборонных запасов под рукой, но пахнет он салом, и мыло получится с душком казармы. Можно вытопить свежего, можно выпросить у Эдвина чего-нибудь из его хозяйства, у травника наверняка найдется масло поблагороднее, а можно вспомнить, что у меня под боком лежит воск, которому позавидует любая столичная лавка. И вот тут стоит крепко подумать.