В общем, дальше я лепил горшки самого разного калибра и формы, подбирая идеальную толщину дна. Стенки нарочно делал толстыми, чтобы, если потечет, то строго снизу, ровно туда, куда нам и нужно. Оптимальной толщиной для здешней глины вышло что-то порядка пяти миллиметров, сами и засекали, около часа уходит на то, чтобы вода начала капать, а дальше минут за пять дно прорывает окончательно, и весь запас разом уходит вниз.
Рабочей посуды мы наделали пару десятков штук, с запасом по толщине, и выставили сушиться на ветру. Расчет простой, при установке зарядов я буду проковыривать еще не засохшее дно и делать его тоньше, с каждым новым зарядом таймер выйдет короче, и грохнуть должно все разом.
— А это что? — закатил я глаза, посмотрев на рядок, который получился у Кейна. Нет, несколько годных стакашек там имелось, этого не отнять, сказалась, видимо, тоска по медовым расчетам, но вот последние поделки…
— Ой! Что-то задумался… — Кейн посмотрел на глиняный кексик у себя в руках, затем перевел взгляд на остальное творчество, а там два пельменя, вареник, ну а дальше уже все-таки посуда, или хотя бы жалкое ее подобие. — Да вот потому что не надо было мой кексик жрать! Потому так и получается!
Напоминать, что кексик достался вообще-то Больду, я не стал, скармливал его все-таки я, так что виноватым меня назначили давно и пожизненно. Тем более человек творит, переживает утрату через глину, куда уж тут лезть с уточнениями.
Собирались мы основательно, горшки я переложил мхом и составил в две корзины, которые сплел тут же из ивовых прутьев. Плетение вышло такое, что даже Больд при виде его расплакался бы и отобрал у меня материал, но донести хватит, а большего от корзины и не требуется.
Воды набрали во все, что ее держит, фляжки залили под горлышко, а вдобавок я слепил пару пузатых кувшинов со стенками в палец, такие и за сутки не протекут. Кувшины с корзинами достались Кейну, возражений не последовало, баня сама себя не выиграет.
По дороге пришлось перебираться через уже знакомую расщелину, Кейн разбежался и перемахнул ее вместе с кувшинами, а на той стороне обернулся и одарил меня своим коронным «вот так вот». Я же по старинке слез по уступам и выкарабкался с другой стороны, хрупкое все равно едет на охотнике, а вязанкам падение не страшно.
Обратно шли уже под вечерними эскадрами, осы возвращались домой по тем же маршрутам, что и утром, и Кейн вел нас от укрытия к укрытию, командуя привал ровно перед тем, как над кронами прокатится гул. Приятно работать с человеком, у которого карта нарисована не для красоты.
К схрону со свинкой заглянули по пути, я настоял, благо крюк выходил всего ничего. Свинка обнаружилась на месте, лежала в каменном корытце все той же деревянной чуркой и на наше появление отозвалась единственным доступным способом, часто-часто лупала глазками.
— Живая, — присел я рядом на корточки. — Вроде даже отъелась.
— С чего бы, ее тут не кормит никто, — Кейн быстро оглядел следы вокруг валуна. — А вот что долежала, это удивительно… Видать, местные знают, чья это кладовка, и связываться не хотят. Дня через два, может три, яд отойдет, вскочит и убежит, если раньше в гнездо не уволокут.
— Не уволокут, — пообещал я то ли ему, то ли свинке. — Некому будет.
Свинка моргнула, будем считать, что оценила и одобрила.
— И ночевать на ней мы не будем, — на всякий случай добавил Кейн. — Даже не начинай.
— Даже не собирался, — соврал я и поднялся. Хорошая же была идея…
К пригорку напротив гнезда добрались, когда солнце уже цеплялось за верхушки, сгрузили ношу в ложбинке за камнями и растянулись на гребне. Осы возвращались эскадра за эскадрой, у нор шло вечернее копошение, склоны понемногу пустели, полосатые втягивались внутрь, и на камнях остались одни часовые, которых я по-прежнему в упор не различал, зато теперь хотя бы знал, куда не смотреть.
Поужинали вяленым мясом, кусок мне достался помягче вчерашнего, а может, зубы уже смирились и перестали жаловаться. Кейн изредка поворачивал голову на одному ему слышные шорохи, я лежал, смотрел, как гора превращается в черный горб на фоне догорающего неба, и перебирал в голове порядок обхода, какие трещины забиваем первыми и где над ними встанут горшки.
Ночь обещала выйти длинной, где-то в ее конце меня ждала неделя чужой бани, ну или собственные похороны в осином исполнении, тут уж как договоримся с горой. Сама гора тем временем растворялась в темноте вместе со всеми своими трещинами, только у меня в голове она по-прежнему стояла ясная, размеченная до последней щели, и оставалось лишь дождаться, пока гнездо уснет окончательно.