— Хозяин, принимай добычу! — брат сдернул шлем, брякнул его на лавку и развязал мешок. — Воробья утром подстрелил, пока орудие пристреливал, давай жарить.
На стол легла крупная ощипанная курица с желтым жирком под кожей.
— Видал, какой жирный попался? — Гарт горделиво подбоченился. — С одного снаряда взял.
— Где взял-то? — Барн повертел тушку здоровой рукой.
— Говорю же, подстрелил. Отъелись воробьи на казенных харчах, страх смотреть.
Спорить с наводчиком дело пустое, видно, в расчете их отдельно учат стоять на своем. Барн покачал головой и полез растапливать печь, благо угли с вечера еще жили под золой. Тут и начинается его любимая утренняя наука, всё на этом свете придумано под две руки, и печка первая. Отставить заслонку, разгрести золу, и это по очереди, одной рукой, кочергу всякий раз пристраивая к ноге. Раньше он проделывал такое не глядя и успевал думать о чем-нибудь полезном, теперь каждое движение он отсчитывает, раз, два, перехватился, три.
— Дай раздую, — Гарт уже топтался рядом.
— Сядь, — Барн даже не обернулся. — Твое дело по воробьям копьями стрелять.
Дул он долго, зола летела в лицо, лучина занялась с третьего раза. Дрова отдельная песня, охапка просит обеих рук, вот и носишь по полену, два полена, два похода. Гарт сидел на лавке, вцепившись в собственные колени, и по его лицу читалось, чего ему стоит это сидение.
С курицей вышло веселее, тушку натереть солью, а она, зараза, скользкая и ездит по столу, ловишь ее ладонью, она выворачивается, соль летит мимо. Барн прижал ее культей через рукав, культя такого обращения не одобрила, зато тушка смирилась.
Дальше ноги, их надо бы стянуть бечевкой, иначе в горшок не влезут, и тут вышел затык, узел одной рукой не вяжется, хоть ты тресни. Он, кровельщик, вязавший обвязку на коньке не глядя и в рукавицах, стоял над куриными ногами и не мог осилить простую петлю. Гарт подошел без слов, придержал пальцем перехлест, и Барн так же без слов затянул. Благодарить не стал, обойдется, а то еще зазнается.
Хлеб пошел следом, и ломать каравай без второй руки тоже представление то еще, прижимаешь его локтем к столешнице и пилишь ножом на себя, ломти выходят косые, крошки веером. Гарт покосился на эту геометрию, но смолчал, учится помаленьку.
А вот ухват Барн отдал без боя. Горшок с курицей и двумя руками не всякий ловко в печь задвинет, ронять же завтрак из гордости это уже не гордость, а дурь. Гарт орудовал с редкой торжественностью, и Барн не удержался.
— Наводчик и ухватчик. — буркнул он.
— Два ремесла, — согласился брат. — Человек я разносторонний.
Пока курица доходила, умылись друг за другом из кадки, Гарт скинул кольчугу и стал на полголовы меньше. По избе пополз такой дух, что разговаривать стало некогда. Ели молча и неторопливо, курица удалась, пальцы блестели, свежий ломоть в руке, чего тут еще желать. Гарт после смены был бледноват, жевал размеренно и глядел в стол, изредка перебрасывались парой слов.
— Соли пожалел?
— Бери да соли, вон стоит.
— И посолю.
— Кстати, — брат обглодал ножку и качнул ею в сторону частокола. — Рей этот всю ночь осиной башкой клацал. На стене слышно, клац да клац, до третьих петухов. Страшно жить в этой деревне, скажу тебе. Понимаю, почему староста ему землю там, за стеной выделил, — он усмехнулся и потянулся за добавкой. — Не знаю, правда, чего он там мудрит опять.
— Осиной башкой? — Барн отложил ломоть.
— Ну а чем еще. — усмехнулся Гарт, — Башка осиная, здоровенная, мужики днем видели. Пощелкает, поорет что-то радостное, и опять за свое. Караульные у ямы поначалу вздрагивали, к утру привыкли.
Барн дожевал через силу, вкус у курицы куда-то делся. Мерки, стало быть, мерками, а ночью Рею подвернулась игрушка позанятнее, осиная башка какая-то, и про руку-палку он забыл. Оно и понятно, у него таких затей по десятку на дню, где тут упомнить всякую мелочь. Зря ждал, получается, и обиднее всего, что сам же себе вчера наказывал не ждать.
Додумать эту мысль не дали, в дверь кто-то постучал чем-то твердым. Братья переглянулись и одинаково пожали плечами, гостей с утра не ждал ни один.
— Да сиди, ноги-то на месте, — Барн поднялся первым.
— Я спать тогда, — Гарт махнул рукой и поплелся за перегородку. — Если это Гульвин, скажи, чтоб в задницу шел. Пока не вернет мне пять медяков, больше занимать не буду! — последнее донеслось уже из кровати, и на том брат иссяк.
Барн отодвинул засов и опешил. На пороге стоял Рей, глаза красные, ночевал, похоже, на прошлой неделе, улыбка между тем во все лицо. А в руках у него желто-черная глянцевая приблуда, и на конце ее насажена осиная башка, жвала на которой шевелились сами собой.