— Хых! — Рей расцвел еще шире. — Гля че могу!
Он поднес башку к двери, жвала разошлись и сомкнулись на дверной скобе. Хрустнуло, скоба распалась надвое, и кусок дерева полетел под ноги.
— Ой… — Рей высунул руку из приблуды и почесал затылок. — Не ссы, починю. Хотя не, не буду. Ты починишь!
Возразить Барн не успел, он еще скобу разглядывал, а Рей уже развернул его за плечо, приложил свою жуть к культе и зашнуровал манжету в четыре движения, явно репетировал. По длине подошло тютелька в тютельку, вот, значит, зачем были узелки.
Изнутри к коже прильнула прохладная чешуя и сразу же мягко вцепилась в культю, будто тысяча крохотных репьев ухватилась разом. Не давит, не жмет, шнуровка едва натянута, а держится будь здоров. Культя, которая ноет от любого прикосновения, эту хватку почему-то стерпела молча, и еще Барн вдруг ощутил забытое, с этой стороны у тела снова был вес. Сидела вся эта страсть ладно, спору нет, только осиная башка на месте кисти смущала, с таким соседством еще предстояло сжиться.
— Ну? Чего встал? — Рей ткнул пальцем в осиную башку. — Сожми кулак!
— Что? — Барн моргнул. — В смысле?.. А, шутишь. Понял, — он вздохнул. — Кулака-то нет.
— Да какой шучу? Я спать хочу! Кулак сжимай, иначе не поймешь.
— Да какой кулак⁈ — злость поднялась искренняя, от самого живота. — Знаешь ведь, что нет у меня! И между прочим, очень обидно!
— А? Чего орете? — из-за перегородки вылетел Гарт, в одних подштанниках, зато с копьем наперевес. — Треск слышал, чего тут делаете? — тут взгляд его зацепился за перекушенную скобу, а следом и за братову обновку, за кусачки эти вместо руки. — Нахрена сломал?
— Да какой сломал? — Барн вскинулся и взмахнул рукой, той, что с башкой, мышцы в культе напряглись сами.
Клац!
Наконечник вместе с куском древка отделился от копья и стукнул об пол. Стало тихо, и в этой тишине все трое разглядывали казенное оружие, которое сделалось чуть короче.
— Это он, — Рей кивнул на Барна и предал товарища мгновенно. — Говорил же, кулак сожми. Вот, теперь понял?
До Барна наконец дошло. Он стоял и сжимал кулак, которого нет, разжимал его и сжимал заново, а жвала на конце руки покорно смыкались и расходились, раз за разом, без осечки. Под манжетой тянуло, мышцы ходили, и рука, какая она теперь ни есть, снова работала! Остановиться не выходило, да он не сильно и старался.
Гарт на всякий случай опустил то, что осталось от копья, и отступил к перегородке.
— Так, смотри сюда, объясняю один раз, — Рей поднял с крыльца мешок и вытряхнул его на стол. — Это насадки. Молот, крюк. Шпатель тоже тут, как обещал, главным штукатуром все-таки будешь. Носоковырятель позже принесу, не успел…
Он взялся за осиную башку, крутанул, и башка осталась у него в ладони, а из протеза выглянула гладкая деревяшка, обточенная под быструю смену. Нацепил крюк, дожал, снял, вернул башку на место и заставил Барна повторять, пока не пошло без заминки, благо хитрость там из одного движения.
— Теперь про кормежку, — Рей постучал ногтем по пластинке сбоку. — Пока она сытая, я ее напитал Основой под завязку, на первые дни хватит за глаза. Дальше заряжать будем от моей линии, дотяну ее до вашего дома и покажу, чего куда совать. В ноль лучше не гоняй, башка наполовину живая, оголодает и сдохнет, а больше тебе знать ничего и не надо.
Была там речь и про какие-то волоски, и про то, чего с протезом делать не стоит, только Барн уже поплыл, слова шли густо, а смысл за ними не поспевал. Он кивал, шевелил жвалами и от греха держал их подальше от стола.
— В общем, как-то так, — подытожил Рей и повернул к выходу. — А я спать.
Дверь за ним закрылась, братья застыли посреди комнаты и испуганно смотрели на осиную башку, а та поблескивала жвалами и, кажется, смотрела в ответ.
Дверь тут же распахнулась снова.
— А, точно! Съемник! — Рей выудил из кармана кожаную пластинку. — Дергать бесполезно, чешуйки держат как родные, оторвешь только вместе с кожей. Либо подковыриваешь их по одной, пока не сомлеешь, либо вот так.
Он подсунул пластинку под край манжеты и пошерудил по кругу, чешуйки одна за другой перецеплялись на кожу и отпускали культю, пока манжета не обмякла. После чего Рей, не дав никому опомниться, зашнуровал ее обратно.
— Днем не снимай, пусть рука прирастает. Всё, теперь точно спать.
Больше он не возвращался, со двора послышалось бодрое насвистывание.