Внизу у лесов нашлась и Дагна, стояла она там, судя по натоптанному пятачку, давно, смотрела на молот не отрываясь и даже рот слегка приоткрыла. Знаю я этот взгляд, сам таким на чужой ладный инструмент смотрю. Прикидывает, поди, чего бы ей такого сделать, чтобы я и ей сделал такую же. Хотя у нее такой же и есть, только в несколько раз крупнее.
В общем, деревня кое-как живет, работа потихоньку продвигается, а на душе все равно поскребывает, и никак не получается ухватить, с какой стороны. Вышел к площади, глянул поверх крыш в сторону лагеря и сразу ухватил. Гнилоход! Раньше дерево стояло смирно, еле подрагивало себе да кушало вкусняшки, а теперь крону мотает из стороны в сторону, ветки трясутся с таким размахом, что того и гляди начнут отваливаться, и труха летит с него сплошной завесой.
Побежал я туда, и вопрос с пустыми улицами закрылся по дороге сам собой, народ весь оказался здесь. Толпа стояла плотным полукругом на почтительном отдалении и завороженно наблюдала. Впереди громоздился Хорг со скрещенными на груди руками, рядом пристроился Корш и щурился, что-то прикидывая, и даже Кейн торчал в первом ряду без дела, просто стоял и смотрел. И это тревожило посильнее трясущихся веток, уж если Кейн не соображает, что предпринять, значит, дело дрянь.
— Ты-то чего стоишь? — поинтересовался я у охотника, протискиваясь вперед.
— Жду, пока ты чего-нибудь придумаешь, — невозмутимо отозвался тот. — Потом буду тебя вытаскивать.
В лагере тем временем кипела бодрая бестолковая суета, солдаты бегом оттаскивали от дерева мешки, а двое волокли к телегам котел прямо с кашей, и каша на бегу плескала им на сапоги. Еще один боец прижимал к груди ворох одежды и затравленно озирался, ребята уже усвоили, что гардероб у этой твари идет в меню сразу после нужников.
— Чего он трясется-то? — уточнил я у мужиков.
— А пес его знает, — откликнулся ближний, не отводя глаз от дерева. — С утра стоял как стоял, потом заколотило. Ему и навозу свежего поднесли, не берет.
— Может, замерз? — предположили из-за спин.
— Лето на дворе, чего ему мерзнуть.
— Так голый же стоит, кору сам с себя поободрал…
— Мужики, я понял! — ахнул кто-то слева и даже палец поднял. — Чихнуть он собирается! Вот чувствую, сейчас ка-ак чихнет!
— И чего?
— Как чего? Ты припомни, чего он в себя за неделю натаскал. Вот этим всем и обрызгает, у него ж накопилось!
Довод дошел до каждого, толпа качнулась и принялась расступаться, без давки, но шустро, задние сделались передними, а самые сообразительные сразу оказались за телегами. Хорг с места не двинулся, предположений он не высказывал, не его это жанр, только бороду жевал и мрачнел с каждым толчком земли.
А дерево уже ходило ходуном, по стволу снизу вверх катились волны, кора вспучивалась пузырями, в дуплах свистело, и в глубине нарастал ровный торжественный гул. Я подошел поближе к Хоргу, думал внимательнее рассмотрю что там происходит, дрожь отдавалась уже в пятках, и тут рвануло.
Вспышка ударила по глазам, в грудь толкнуло теплым, толпа дружно охнула и присела, а сверху еще долго сыпало трухой и кусками коры. Глаза я протер одним из первых и обнаружил, что дуба больше нет. Посреди разлапистой кучи обломков сидела, расправляя мятые крылья, огромная коричневая бабочка, и была она прекрасна.
Ладно, вру, про прекрасную я погорячился, вблизи она смахивала на обычную платяную моль, только раскормленную до размеров амбара: толстая мохнатая тушка да широченные крылья без единого узора. Окрасом она пошла ровно в ту дрянь, из которой вылезла, и красавицей такую назовет разве что другой гнилоход, и то с голодухи.
Она выбралась из завала, утвердилась на лапах и уставилась на нас, а мы уставились на нее. Долго такое молчание у наших не живет.
— Это чего ж вылупилось-то? Гнилолет?
— Сам ты гнилолет. Бабоход это!
— Какой бабоход, у нее крылья! Гнилобочка! — мужик сделал ударение на первую «о».
— Гни-ло-боч-ка, — посмаковали в задних рядах. — Ишь ты, складно.
С названием не заладилось, каждый остался при своем, и спор сам собой перекатился на то, откуда такое чудо вообще берется.
— Дерево беременное было! — воскликнул кто-то, — Говорил я вам, что оно неспроста дрожит!
— Дурень, деревья не рожают. — отрезал дед.
— А может, пчелы наши покусали? — предположил третий, — Больда вон покусали, тоже раздуло.
— Не, мужики, он нарочно. Отъелся на казенных харчах и слинять решил, пока к яме не приставили. Знаю я таких.
— Да чего гадать, — Корш поскреб бородку. — Червь набрал положенный вес и перешел на следующую ступень. У гусениц так заведено, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Дерево ему коконом и служило. Теперь полетит яйца откладывать. — Он помолчал и добавил, — Левое крыло, кстати, короче правого. На ладонь. Недокормили, видать.